Черный Баламут. Трилогия

Меня восхищала фантазия малыша, который сумел придумать столь потрясающую чушь, придумать и заставить многих поверить в нее.
— Скажи, Владыка… — Словоблуд обращался уже ко мне. — Вот ты вдруг выясняешь, что ты со всей твоей мощью, бурей и натиском был всего-навсего вылеплен неким умником. Из недолговечного дерьма. С единственной целью: таскать для умника из огня каленые орехи. Народ вокруг восхищается: ах, Индра, ох, Индра, Стогневный-Стосильный, твердыни щелкает, как семечки, баб табунами портит… А ты-то знаешь: вранье. Все вранье, от начала до конца. И гнев не твой, и сила заемная, и твердыни подставлены, и бабы подложены. Чужой жизнью живешь, краденой, нет, хуже — подаренной. Сброшенной в грязь с барского плеча. А захочешь увильнуть от клятого предназначения — дудки! Умник-то не только снаружи, он внутри, в тебе, в твоей душе, в твоем теле! Разом поводья перехватит: иди, Индра, куда велено, под восхищенный ропот…
Словоблуд перевел дух и вкрадчиво поинтересовался:
— Ну и кого ты, о Владыка, шарахнешь ваджрой при первой же подвернувшейся возможности?!
Можно было не отвечать.
Ответ был написан у меня на лице, лице, которое третий день как перестало соответствовать божественным канонам.
— Не понял? — раздалось из одеяла.
Малыш врал.
Все он прекрасно понял.
— Ты хотел, чтобы тебя все любили? — спросил Брихас у малыша. — Кришну любили все. Любовь придавала тебе сил? Ему она придавала тоже. Тебе нравилось, когда тебя славят? Его славили в миллионы глоток, с самого рождения, а ты еще и подбавлял огоньку, заявляя повсеместно, что он — это ты. И был прав. Он — это ты-идеал. Хрустальная мечта Опекуна Мира во плоти. Ты воспроизвел сам себя. Со своей гордыней. С жаждой славы. Со страстным желанием доказать всем свою исключительность. С умением находить лазейки в цитадели Закона. С талантом делать людей аватарами, вкладывая частицу себя… Ты хотел, чтобы Кришна завершил твою работу и тихо отошел в мир иной, оставив тебя принимать поздравления?! После того, как его — ЕГО! — величали Господом?! Это не Кришна
— Черный Баламут. Это ты — Черный Баламут. А Кришна — только твое отражение! Лучшее, чем оригинал, но отражение! Он второй, понимаешь, на веки вечные второй… и при этом он — ты. Чего бы ты захотел, окажись на его месте?!
Малыша просто выгнуло дугой.
Мне даже показалось, что он опять ощутил связь со своим земным двойником.
— Правильно, — тихо закончил Словоблуд. — Второй, ты захотел бы стать первым. Единственным. Самим собой. Вот и он захотел. Бог по рождению, ты возжелал реальной власти? Смертный по рождению, возжелал и он — но стократ сильнее! Ты мечтал навести порядок во Втором мире, чтобы суры-асуры восхитились твоим талантом и склонили головы?
Пауза.
Секунда тишины, заполнившей Обитель до краев, — золотая чаша беззвучия.
— Вот и он, Кришна Джанардана, в свою очередь решил навести порядок. Чтобы восхитились и склонили. Только, боюсь, Вторым миром он не ограничится. Иной размах, не чета тебе, малыш… Он решил навести порядок по-своему, начиная сверху. С того места, откуда растут его поводья. Потому что рыба гниет с головы. Суры-асуры, новый мир на пороге! Не знаю, как Калкин-Душегуб, последний судия, но грядет Господь Кришна!
Я почувствовал, как дыхание мое помимо воли наполняется грозой. Ладони вспотели, словно я держал в руках что-то до безумия хрупкое и боялся раздавить, беседка растворилась в тумане воспоминаний, и вокруг явилась поляна леса Пхалаки. Место, где я позавчера встречался с собственным сыном, с Обезьянознамен-ным Арджуной-Витязем, — но встретился сперва с золотушным ракшасом, а затем с насмерть перепуганным человеком, добровольно оскопившим собственную душу. Ибо отречься от любимого прозвища, от чести и гордости ради Пользы и служения… мальчик мой, наверное, только я понимаю, чего это стоило тебе, сыну Громовержца.
Да, я понимаю — но еще я помню.
Мы оба помним:
 
 
Образ ужасен Твой тысячеликий,
 
тысячерукий, бесчисленноглазый,
 
страшно сверкают клыки в твоей пасти.
 
Видя Тебя, все трепещет, я — тоже. 
 
 
 
Внутрь Твоей пасти, оскаленной страшно,
 
воины спешно рядами вступают,
 
многие там меж клыками застряли —
 
головы их размозженные вижу.
 
 
 
Ты их, облизывая, пожираешь
 
огненной пастью — весь люд этот разом.
 
Кто Ты?! — поведай, о ликом ужасный!..
 
 
И издали откликнулся гибельный ветер, вздох огненной пасти, что явилась в Безначалье трем Миродержцам из восьми, веселый голос с Поля Куру:
 
 
 
Устремившись ко Мне, все деянья
 
Возложив на Меня силой мысли,
 
В созерцанье Меня пребывая,
 
Всем сознаньем в Меня погружайся.
 
 
 
Бхакт Мой! Будь лишь во Мне всем сердцем!
 
Жертвуй Мне! Только Мне поклоняйся!
 
Так ко Мне ты придешь, Мой любимый,
 
Я тебе обещаю неложно…
 
 
В следующий миг, властно сбрасывая наваждение, меня настиг призыв Свастики Локапал.
Я встал, раскинув руки крестом, волна Жара прошла насквозь и укатилась в колыбель Прародины. «Хорошо есть…» — начал было я, внутренне содрогаясь и понимая, что не смогу сейчас завершить возглас Тваштара-Плотника, как должно.
«И хорошо весьма!» — подставил плечо чужак во мне.
Возможно, он что-то предчувствовал.
Или просто издевался.
* * *
— …Поле Куру открыто для посетителей, — сказал я всем чуть позже. — Великая Битва закончилась.
И Вишну заплакал.
2
Джайтра, колесница моя золотая, садилась медленно, с опаской, пробуя землю краем переднего правого обода. Боялась, что хитрая Курукшетра просто затаилась дымчатым леопардом и вот-вот вспучится навстречу прежним нарывом, сомнет, опрокинет, раздавит всмятку… Нет, обошлось. Сели. Гнедая четверка фыркала, косясь по сторонам, стригла воздух ушами, и Матали приходилось время от времени щелкать бичом — иначе лошади норовили взмыть обратно, в спасительные небеса.
Брихас, стоя в «гнезде» рядом со мной, молчал и кусал губы.
Остальных я брать не стал. Да и не очень-то они стремились сюда, на Поле Куру, эти остальные. Раване с его ракшасами вся Великая Битва (тем паче закончившаяся) была до голубого попугая, братец Вишну хорохорился, собираясь порвать всех на клочки-тряпочки, но было прекрасно видно — Опекун еще не оправился от потрясения. И вдобавок дико боится встречи лицом к лицу с блудной аватарой.
Ну а Лучший из пернатых, ясное дело, остался нянькой при любимом хозяине.
Гораздо труднее было отделаться от моих головорезов облаков. Дружина твердо решила сопровождать своего Владыку, во избежание и при полном параде. Упорствовали до последнего. Пришлось наорать на Марутов, пригрозить десятникам понижением в звании и даже грохнуть разок-другой перуном оземь. При этом мне почему-то казалось, что я не перуном грохаю, а топаю ногой, подобно обиженному малолетке. Ох, много чего мне казалось в последнее время… Дружина затихла, подозрительно перемигиваясь, я еще раз рявкнул, что в опеке не нуждаюсь, и ускакал.
Сейчас же, глядя на небо, я видел невинные компании тучек-штучек — подсвеченные изнутри, они вальяжно фланировали над головой туда-сюда, кичась златыми венцами, и в сумрачной пушистости нет-нет да и погромыхивало.
Патрулировали, сукины дети.
На всякий случай.
Каюсь: на душе от этого становилось спокойнее.
Смрад стоял невыносимый. Впору свалиться в обморок. Матали еле дождался, пока я и Брихас спешимся. После чего мигом стал перегонять упряжку за дальние холмы — лошадей била мелкая дрожь, с губ срывались клочья пены, и спины животных взмокли от пота. Я одобрительно кивнул и в сопровождении бесстрастного Словоблуда двинулся вперед. Делая вид, что зашел сюда случайно и теперь прогуливаюсь от нечего делать. Один я, что ли, такой?.. Хорошо бы, если один.