Международное тайное правительство

Увы, за этот позор, устроенный пьяной шляхтой, но отражавший, впрочем, степень действительного порабощения её кагалом, пропала Польша…
Счастливые потомки равви Сауля унесли на целые столетия живейшие воспоминания о своём коронованном предке. Если бывали сыновья, внуки, правнуки “короля из Брест-Литовска”, то за тысячи миль торопились отцы предложить им в замужество богатейших в иудействе невест. И поныне во многих домах Англии, Польши и Германии сохраняется благоговейная память о его величестве равви Сауле…
Sunt lacrymae rerum et mentem mortalia tangunt!
Назойливо пробираясь повсюду и всё оскверняя, как бы в ознаменование того, что на печати эшмалотарков Вавилонии была изображена муха, сыны Иуды никакой пронырливостью не ограничивались. Как только являлась возможность, они безотлагательно бравировали своей властью и даже не затруднялись выдвигать собственное правительство напоказ. Если в древнем Риме сосредоточием еврейских гешефтов и международным банком кагала служил иерусалимский храм, то и среди Речи Посполитой на ярмарках в Люблине и Ярославле (Галиция) собирался “Ваад шел арба арацот” — “Синод раввинов четырёх земель” (Великой и Малой Польши, Руси и Литвы). В лице избираемых ad hoc депутатов еврейства (парнасе гамедина), “Ваад” являлся одновременно и всеиудейским парламентом, и центральным правительством евреев, и верховным трибуналом судей Израиля (дай-нэ ra-арец). Во главе Синода обыкновенно стоял прославленный раввин, например, Мардохай Яфа (1530—1612 гг.). Как председатель, так и члены “Ваада” вели превосходные гандели. Целый же “Ваад”, in cor-pore, представлял собой такой же международный центр еврейства, каким в начале нашей эры являлся храм в Иерусалиме. Придавая иудейским общинам не в одной Польше единство, устойчивость и силу, а через это почётное значение внутри и во-вне, “Ваад шел арба арацот” внушал отвращение и ужас христианам. Горделивый же клич сынов Иуды в день отпущения грехов (Иом-Киппур), — “Лешана га-боа Бирушелаим!”, т. е. “На будущий год (встретимся уже) в Иерусалиме”, ничего, равным образом, не обещал полякам хорошего. Если “быдло” — крестьяне пикнуть не смели против еврейства, то не лучшей представлялась и участь надменных панов. Правда, они обольщали себя сказкой, будто бы “у каждого магната есть свой жид”, но и тогда уже на самом деле у каждого жида был свой магнат. Теперь это опять становится правилом. Конечно, не для одной Польши…
Парламенту “славянских” евреев подчинено было министерство из четырёх “великих раввинов” — Кракова, Познани, Львова и Люблина с премьер-министром во главе, каковым состоял Praefectus Ju-daeorum. Первым из таковых, был назначенный 14 февраля 1414 года, Сигизмундом I, брестский же еврей Иосель Иозефович, в потомство которого это звание переходило затем от отца к сыну многие годы. “Славянское” еврейство распадалось на кагалы и прикагалки под всевозможными более или менее лукавыми псевдонимами (вспомним хотя бы о новейшем изобретении “переселенческих комитетов” с девизом “Гирш-Аргентина”). Они являлись не только органами иудейского самоуправления, но и “гарнизонами” Израиля, в виду его мирового господства. Сообразно с такими условиями тирании “избранного” народа в Польше, “Ваад шел арба арацот” заведывал и международными его сношениями. Примером может служить “посольство” к Петру Великому с предложением раздела Польши. Но сыны Иуды, по меньшей мере, опоздали. Император успел ознакомиться с иудейством в Голландии, а потому избранников “славянского” кагала прогнал…
Сказанное мы могли бы дополнить иными фактами, в особенности из окровавленной истории Малороссии, стенавшей под Иезуитско-жидовским террором, но для нашей задачи и предыдущего, полагаем, достаточно. Неизлишне, разве, отметить ещё раз, что бывшее королевство Польское и в настоящее время представляет собой оптовый склад средневековых евреев для всего мира, а в частности, что центром литовско-польско-еврейского талмудизма и доныне служит Вильна, как неисчерпаемая по этой премудрости “Vagina Judaeorum”.
 
В. Новые времена
I. Для удобства изложения вопроса об иудейском правительстве мы разделили его на три периода: Древний мир, Средние века и Новые времена. Но природа не любит скачков. Подобно тому, как не может быть замечен переход от детства к юности либо от зрелого возраста к старости, равно как сообразно с тем, что нельзя уловить начала весны или конца лета, так и в жизни человечества всякое деление на периоды искусственно, а их границы ускользают от наблюдения. В частности, эпоха Средних веков и наше время, будучи черезполосны, с точностью размежеваны быть не могут. Всё объединяется законом эволюции и явлениями атавизма. Посему, такие, например, события, как открытие Америки и Реформация принадлежат к двум последним периодам истории в одинаковой мере, а Революция может быть объяснена только из их совокупности. Для Реформации это, в свою очередь, ясно. Что же касается создавших могущество Великобритании колониальных открытий, то не требует дальнейших доказательств оркестровка Революции мероприятиями английской политики за её счёт именно с целью обеспечить её же владычество на океанах. В гармонии с этим не надо забывать, что и самое проникновение еврейства в Англию, относимое к инициативе Кромвеля, совершилось в действительности не сразу, а развивалось постепенно ещё при Эдуарде VI и Елизавете наряду с упадком обаяния папства и сообразно успехам протестантизма у “просвещённых мореплавателей”.
Чем же мотивируется смягчение ненависти иудейской к христианству в отношении последователей Виклефа, Гусса, Лютера, Цвингли, Кальвина et tutti quanti? Ответ даёт “Лятомиа” — одно из масонских обозрений: “С точки зрения религиозной, протестантизм есть не что иное, как половина масонства. Сущность религии он рассматривает как откровение божественное, а разуму отводит бесплодную работу придания формы предмету, который, однако, стоит за пределами его обладания. В масонстве наоборот, разум обязан доставить не одну форму, а и сущность религии. Отсюда необходимо, чтобы протестантство либо вернулось к католицизму, либо остановилось на полдороге, либо, неуклонно прогрессируя, возвысилось до религии масонства. Да и в самом деле, не на один ли только момент мог бы удовольствоваться разум правом создания “здравомысленной” формы для того, что выше нашего понимания?… Достигнув отчётливого сознания о себе самом, разум с ясностью видит и неразрешимость подобной задачи. Тогда он предъявляет требование и на другую часть своего естественного права. Отбрасывая, в заключение, ненавистную тему, он выбирает такую, которая гармонирует с его природой.”
II. Переходя от данных условий принципа к обстоятельствам целесообразности в действиях масонства, мы в масонском же издании “Буагютте” (Лейпциг 1874 г.) в статье “достопочтенного” одной из германских лож Фомы Конрада читаем:
“Что касается протестантизма, до жалости увязнувшего в болотах раболепия перед буквой одной книги, лишённого животворной дисциплины, которая была бы способна двигать работу духа, расколовшегося и разбившегося на беспомощные секты, то его можно принимать к сведению разве как статистическую рубрику. Лишь в сильно скованной организации католицизма заключается деятельное начало, готовое могучими препятствиями задержать образование независимого человечества. Вот чего верные своей присяге масоны не должны забывать. Кто метит высоко, тот обязал и попадать в голову. На лоне непогрешимости папства в римско-католической церкви, франк-масон не может оставаться христианином. Эта церковь есть вызов, брошенный не одному только братству масонов, а и всякому цивилизованному обществу. Если мы как масоны, достойные этого звания, хотим идти вперёд в духе нашего содружества, то вместе со Штраусом обязаны провозгласить решительно: мы совсем не христиане, а масоны — ни более, ни менее… Однако, довольно с этим. Нам следует координировать силы на том, что действительно полезно людям на товариществе гуманитарном. Не принося пользы человечеству, колеблющийся дилентантизм отдаёт мало уважения и нашему братству. Либо целиком одно, либо — другое” [139]