Помни имя свое (СИ)

Зачем он это делал? Вопрос хороший. Его отец — был на хорошем счету, дорос до второго секретаря обкома партии, сам он — закончил элитный МГИМО, тогда еще МИМО. Но его отец, который перечитывал «Поднятую целину» и хлопал на собраниях до мозолей рук — ненавидел Советский Союз так, как только может что-то ненавидеть человек. Он помнил сам и передал сыну, что его прадед — был черкесским князем и агентом британской разведки, готовил восстание для того, чтобы сделать Черкессию независимой. Нарисовал даже знамя. Но русские — его убили, а остальных изгнали и Черкессия независимой не стала. За это — этот человек, верный ленинец и пламенный коммунист — ненавидел русских до зубовного скрежета и свою ненависть передал сыну.
Сейчас — этот человек стоял на веранде третьего этажа и довольно улыбаясь, смотрел, как горит Махачкала. Там убивали русских — и это ему было как маслом по сердцу. Там убивали и дагестанцев — но на это ему было плевать, потому что ему вообще было плевать на людей, он просто использовал их как пешки в своей шахматной партии. Кавказ — должен был стать независимым от Русни и путь к независимости лежит через кровь. Через очень большую кровь.
Он вспомнил своего отца. Тот всегда закрывал дверь и включал радио, когда начинал говорить со своими детьми о том, какое зло сделали русские их народу. Когда он говорил — его буквально трясло от ненависти.
Ничего… Здесь и сейчас — он делает то, что не сделал его отец.
— Сэр…
Человек повернулся. Один из его охранников, бывший боец САС, сейчас подвизавшийся в мутной, связанной с британской разведкой ЧВК — стоял в комнате. Автомат он уже носил открыто, на плече.
— Сэр, полагал бы, что нужно уйти с балкона.
— Смотри, Джеймс — сказал этот человек и показал пальцем на горящую Махачкалу — что ты видишь?
— Я вижу, сэр, что там неладно дело.
— Нет, Джеймс, там все просто отлично. Кавказ просыпается. Люди просыпаются. Скоро — им уже не придется жить под пятой русистов. Скоро, очень скоро мой народ станет по-настоящему свободен. И станет сам выбирать, как ему жить…
Джеймс, семь лет в общей сложности отпахавший в Ираке и Ливии, выросший с обычного статик-гарда до начальника смены — видел на горизонте только то, что очередные завшивленные подонки и скотоложцы взбунтовались и сейчас громят свой дом и убивают последние остатки цивилизации, которые привнесли русские на эту землю. Семь лет на Востоке здорово дали ему по мозгам — и он теперь считал русских если и не друзьями, то хорошими парнями, с которыми можно иметь дело, а угнетенные народы просто ненавидел. Втайне от всех он желал, чтобы русские пришли сюда с танками и проехались гусеницами по этой исламистской нечисти, напалмом выжгли ваххабитскую заразу. Потому что — здесь нефть и газ и если этого не сделают русские, это придется делать им и немало хороших, чертовски хороших парней заплатят жизнями за черное золото этой земли. Но он не сказал этого, а вместо этого сказал:
— Да, сэр…
Человек повернулся и пошел в дом — даже не подозревая о перекрестье прицела, которое неотступно следило за ним.
Русские — группировались в садовом товариществе, примерно в километре от целей. Выставили дозоры, снайперов, не сходили с машин. Очень к месту сейчас были строительные самосвалы — борта высокие и кузов не каждая пуля пробьет. Водилы завешивали кабину бронниками, в кузов несколько стрелков и вперед…
Полковник — достал из кармана на спинке сидения телефон, размером с сотовый, но с большой, длиной с сам телефон и толстой трубкой, набрал длинный номер.
— Дежурного… Чернов это… — сказал он — прошел пятый поселок, вышел к садовым участкам. В поселке, в жилгородке — духи, легкое оружие, гранатометы, передвигаются на легковых и грузовых машинах, брони нет. Не менее пяти тысяч штыков только у самой дороги. Что по обстановке в западной части?
— Принято — сказал дежурный, помечая местоположение полковника, занимающегося лишь активной — по обстановке в западной части выводы сделать пока трудно. Но достоверно установлено: бронегруппа майора Зимина прорвалась к перекрестку Акушинского и Имама Шамиля, сейчас они заняли здание больницы и ведут бой. Вторая группа — Полежаева — ведет бой за станцию Махачкала — Сортировочная.
  
— Что с Зенитом?
— Он попытался прорваться в юго-восточную часть города в обход, оторвался от группы Зимина. Последний сеанс десять минут назад, доложил, что ведет бой. Сейчас подойдут вертолеты на помощь, будем деблокировать.
Твою мать…
— Для меня приказы есть?
— Никак нет, товарищ полковник.
— Добро. Связь через полчаса, отбой.
Полковник бросил спутниковый туда, где он был до этого.
— Свяжись с Зенитом.
— Тащ полковник, связи с ним нет.
— По сотовому набери, что ты как маленький!
Боец — начал тыкать по виртуальным клавишам. Телефон жалобно попискивал.
— Ага, Зенит, это Шквал, почему не выходите на связь?! Шквал главный на связи…
Полковник взял трубку.
— Зенит, что там у тебя творится?
— Товарищ полковник… — в трубке был слышен гулкий грохот, такой бывает в БТР, если стрелять через бойницы — нас блокировали, ведем ответный огонь. Подорвали головную машину, фугасом.
— Твою мать, у тебя Тайфуны [60]!
— Пробовали обойти, машину перевернули! Ждем саперов!
— Твою мать, Миша — потеряв терпение, закричал Чернов — ты меня без ножа режешь! Как хочешь, выдвигайся, решай там! Хочешь, через лес, прямиком, хочешь, дома тарань!
— Есть…
Полковник бросил трубку, не нажав отбой.
— Твою мать!
Зенит оторвался от основной группы не просто так — он был не только офицер Нацгвардии, но и русский, член Союза Офицеров, как и сам Чернов. Восемь бронированных по самое не хочу машин, рота спецназа Нацгвардии — чтобы взять этих недоумков тепленькими и в зародыше подавить мятеж. И все впустую.
— Товарищ полковник…
— Что?!
Дверь держал открытой боец, прошедший вторую Чечню, теперь охранник у Лукойла.
— Мы решили… — боец замялся и добавил — мы решили атаковать.
— Ты охренел? Там две коробочки, до сотни духов!
— Все равно, товарищ полковник. Мы — решили атаковать…
— Сколько вас? Все подошли?
— Все кто есть. Сто двадцать человек.
Витек — никогда не прикидывал, что будет именно так. Что придется — участвовать в бою, убивать людей. Прямо так убивать, своими считай руками, видеть кровь, разваленные головы и знать, что это сделал ты. Тогда он еще держался — но сейчас уже начало трясти.
В цивилизованном мире — к сожалению почти не осталось места героизму. Зато — гораздо больше места занимает смерть и это — один из парадоксов, частично объясняющий происходящее безумие. То, что раньше мог видеть лишь мент и важняк [61]— теперь показывают по телевизору с десятком повторов в любое удобное время. Кровь на асфальте, трупы, смерть. Сейчас проще просто научиться убивать — покупаешь за двести рублей диск, ставишь на компьютер, и играй сколько влезет. Убили — перезагрузил и дальше играй. Ты убил — молодец, победил, так и надо. И в то же время — кто из нас хоть курицу на даче зарезал собственноручно? Раньше — деревенские дети с детства смотрели на забой скота, потом и сами начинали в нем участвовать, это была составная часть обучения жизни. К тому времени, как они шли в армию — они уже видели кровь. И в то же время — христианское мироучение о ценности человеческой жизни сидело в них с самого детства, они умели убивать — но действительно переживали содеянное, и это — делало невозможным зверства. Один наблюдательный человек подметил, с какой неохотой ветераны Великой Отечественной рассказывают о том, как они били фашистов — и при этом рассказывают, как фашисты били их. Впитанное с молоком матери, как составная часть сельской, русской жизни, табу на убийство себе подобных — дает о себе знать.
А сейчас все наоборот. Человек, родившийся в городе, часто толком и не воспитанный — приходит в армию, а там ему дают автомат и отправляют убивать себе подобных. Он убивает — это хорошо, если его не убьют — и испытывает настоящий шок. Более опытные товарищи дают сразу хлебнуть водки — много, до упаду, так легче перенести первый бой и первого убитого тобой человека. А дальше — одно из двух. Либо после первого — человек зарекается убивать, уходит из армии, увольняется из МВД — либо переваривает это. Оправдывает убийство внутри себя. Если ему удается сделать это, то потом — айнзац-команда СС в полном составе нервно курит в сторонке. Интеллигент на войне — самое страшное, что только можно выдумать. Либо он бросит автомат и побежит, либо выстроит после боя пленных — и одной очередью…