Вы меня не знаете

И тут появляется этот огромный мужик, который как супергерой спокойно заходит в дома белых и разбивает им головы молотком. Без видимой причины. Он ничего не крадет. Не насилует женщин. Он просто раскраивает людям бошки. Белые, наверное, думали: «Что, если все черные в стране будут делать так же?» У белых, может, все деньги и вся власть, и так далее. Но, блин, черных африканцев миллионы. Миллионы. Все обозленные. Готовые к войне. Готовые получить частичку свободы и ответить на удар. Что, если они однажды восстанут, как Молотобоец, и затеют, блин, революцию?
Короче, его поймали. Устроили суд. Адвокатов у него не было. Он не говорил по-английски, но переводчика ему дать и не подумали. А потом его, вероятно, повесили. Конец. Белые победили. Они снова могут спать спокойно, отпереть ворота и все забыть. Но через несколько лет кто-то нашел запись, речь того мужика, которую он произнес перед тем, как его приговорили к смерти. На зулусском или на каком он там языке говорил, но он говорил, а никто не знал, что именно: может, он какую-то херню нес, а может, стихи читал, но никто же не подумал привести в зал суда, полный белых, кого-нибудь, кто бы его переводил.
Ну так вот, репортер, который нашел запись, смог рассказать, что он говорил, потому что перевел ее. Этот мужик, Молотобоец, прожил странную жизнь, скажу я вам. За несколько лет до того его поймали на воровстве и посадили на семь лет. Семь лет за воровство! Семь лет в Южной Африке – это не то, что семь лет в Англии, уж поверьте. Пять лет он колол камни по восемнадцать часов в день. И вот что он сказал судье прямо перед приговором. Он такой: я целыми днями долбил камни на жаре маленьким молоточком. Белые камни размером с человеческую голову. И через некоторое время он, глядя на камни, начал видеть не камни, а головы. Большие белые головы, которые он раскалывал часами, каждый день. Потом, когда его выпустили, он слетел с катушек и делал единственное, что умел.
Мне не жаль, что его повесили. Если ты разбиваешь людям головы направо и налево, это никому не понравится. Как я уже говорил, ты расплачиваешься за свои поступки. Но сожалею я вот о чем. Он пытался произнести речь, объяснить, что творилось у него в голове, но всем было насрать, и его даже не выслушали. У меня хотя бы есть вы. Короче, я вот о чем: в том, что он разбивал людям головы молотком, вообще не было смысла. Но это то, что творилось у него в голове. Это была его реальность. Те камни – это головы белых и все то, что они с ним сделали. Или, может, он представлял, что головы белых, которые он разбивает, – это камни. Как бы там ни было, для него в этом был смысл, потому что все это сидело у него в голове и ему некуда было деться.
И вот зачем я вам все это говорю. То, что случилось с тем мужиком, – это то же самое, что и с бандой Джамиля, Командой, или как они там назывались – Отряд? У них в голове каждый день происходит что-то типа разбивания камней. Не по-настоящему, понятное дело, а всякая другая херь. Если тебе двенадцать и к тебе подходят какие-то парни и приставляют к горлу нож, потому что ты продал на их территории немного травы, ты собираешь своих парней и даешь им такую же ответку. И когда ты видишь кого-нибудь из них одного на улице, ты постараешься не пригрозить ему ножом, а пырнуть. Это звучит дико и по-бандитски, но так оно и происходит. А что им еще делать? Не толкать наркоту? Чего еще ожидать, когда в телике – сотни гангста-рэперов, у которых денег жопой жуй? На кого равняются молодые черные пацаны с улиц? На Барака Обаму? Почему этим пацанам надо заглядывать так далеко и то только, чтобы найти один-единственный пример для подражания? А может, им надо сделаться боксерами или бегунами? С тем же успехом можно посоветовать им выиграть в лотерею.
Да ну на хер. Знаете, что самое печальное, что я видел? Две школьницы болтают в автобусе о том, кем хотят стать. Одна, толстая такая, будто бургеры на завтрак жрет, болтает с худой подружкой, которая завтрака как будто и в глаза не видела. Это было в десять утра, и они вообще-то должны быть в школе. Но, может, они туда и ехали, просто особо не спешили. В общем, в перерыве между жеванием толстая наклоняется к подружке и говорит:
  
– Я, это, хочу стать либо космонавтом, это номер один, либо номер два – дизайнером, номер три – пилотом.
Худая говорит:
– У меня под номером один тоже космонавт. Номер два – ученый, а номер три – не пилот, потому что я высоты боюсь.
– А космонавт тогда почему? – говорит толстая. – Они же тоже высоко летают.
– Не, – говорит худая. – Не высоко.
Вот что они сделали с этими детьми. Сказали им, что они могут стать кем захотят, но наврали. Все, что они сделали, – дали им новые мечты. Но это все равно только мечты.
Ну и вот. Дети становятся наркоторговцами, но не сами по себе. А наркоторговцы занимаются тем, чем обычно наркоторговцы и занимаются: стреляют в людей. Даже в детей. Вот и живите с этим. Хотя вам не надо. Вы это и так знаете. Вам не особо важно, ведь на вашей улице такого нет. Я вас не виню. Я бы на вашем месте тоже не парился. Я такой же, как и вы. Мне насрать на вас, а вам – на меня. Нормально. Я не пытаюсь сделать так, чтобы вас это парило. Я только хочу сказать, что Джамиля убили, потому что он был в банде и потому что он продавал наркоту, а людей, которые продают наркоту, часто убивают. Вот и все. Мне жаль его семью. Мне жаль, что его матери, которая сидит в этом зале, приходится все это слышать. Но это правда.
Перерыв: 15:30
  
5
 
15:40
Так, четвертая улика. Узел сотовой связи. Помните же, эксперт по связи сказал, что мой телефон находился в том же – как он там говорил? – векторе. Короче, в той же пятидесятиметровой зоне, что и погибший, и как раз во время стрельбы. И что пару месяцев назад мой телефон находился в той же зоне покрытия, что и его. В тот день, когда я типа с ним порамсил?
Слушайте, я по вашим лицам вижу, что дело дрянь. И знаете что? Я даже спорить не буду. Дело реально дрянь. Тут я с вами согласен. Правда, я пока не могу рассказать, как так вышло. Мне придется вернуться к этому потом. Если я начну вдаваться в детали сейчас, вы ничего не поймете, потому что сначала нужно объяснить кое-что еще.
Так, номер пять. «Байкал», который полицейские нашли у меня в квартире. И паспорт. И билет в Испанию на мое имя. А, и тридцать штук. Простите, я пытаюсь разобрать, что написал вчера вечером. Да, и еще следы продуктов выстрела у меня на одежде. Так, ага, извините. Номер пять. К этому тоже придется вернуться позже. Простите, я немного нервничаю.
Значит, так, улика номер шесть. Как говорят полицейские, пулю, которая убила пацана, скорее всего, выпустили из моего пистолета. Блин. Об этом тоже пока нет смысла рассказывать. Да и про номер семь – кровь мертвого пацана у меня под ногтями. И про номер восемь – волосы у него в машине.
Ну нет. Давайте без этого, ладно? Без этих вот взглядов в потолок. Я понимаю, как все выглядит со стороны. Понимаю, как это звучит. Тут много всего, но я могу объяснить. Но я просто реально не могу прямо сейчас, потому что вы пока не поймете.
Дайте мне секунду. Я немного потерял мысль.
Отложу на секунду свои записи.
Знаете что, я отчасти думал, что если произнесу свою речь сам, то вы хотя бы немного почувствуете, каково это – быть мной. Что, если ее произнесет мой адвокат, вы, наверно, подумаете: «Ага, можешь заливать сколько хочешь, все равно этот говнюк – убийца». И я, честно говоря, думал, что, если расскажу свою историю сам, вы поймете, какая у меня жизнь. Но объяснять улики вот так, во всеуслышание, реально трудно. Я вроде как знаю, что хочу до вас донести, но не могу это высказать. И что еще хуже – мой адвокат толкнул бы речь что надо. Вы же видели, как он выступает. В этом он мастер, признайте. Ясно, почему адвокатов еще называют сказочниками. Потому что они говорят, как пишут. Но он не сказал бы того, что нужно сказать мне, что нужно услышать вам, а я не могу понять, как это сказать.