Атлант расправил плечи

– Вы все эти двенадцать лет жили во внешнем мире?

– Да.

– И у вас, – эта мысль казалась невыносимой, – такая же работа, как у других?

– Да.

Насмешка в его глазах, казалось, несла какой-то особый смысл.

– Только не говорите, что вы второй помощник бухгалтера!

– Не скажу.

– Тогда чем же вы занимаетесь?

– Той работой, какой хочет от меня внешний мир.

– Где?

Голт покачал головой.

– Нет, мисс Таггерт. Раз вы решили покинуть долину, это одна из тех вещей, каких вам знать нельзя.

И снова улыбнулся – дерзко, но не обидно; улыбка словно бы говорила, что он знает, какая угроза для нее содержится в его ответе, потом встал из-за стола.

Когда Голт ушел, Дагни стало казаться, что время в тишине дома стало гнетущей тяжестью, вязкой, полужидкой массой, растекающейся так медленно, что невозможно понять, часы прошли или минуты. Она полулежала в одном из кресел гостиной, скованная той свинцовой, бесстрастной вялостью, что была уже не ленью, а капитуляцией воли перед некой тайной силой, которую ничем меньшим не насытить.

«Удовольствие, которое я испытываю при виде того, как он ест приготовленную мною пищу, – думала Дагни, не шевелясь и закрыв глаза; мысли ее ползли неторопливо, как и время, – происходит от сознания, что я доставила ему чувственное наслаждение, что удовлетворение одной из его телесных потребностей исходит от меня… Существует объяснение тому, что женщине хочется стряпать для мужчины… нет, не по обязанности, не изо дня в день, это должно быть редким, особым ритуалом, символизирующим нечто особенное… но что сделали из него проповедники женского долга?.. Объявили эту нудную работу истинной добродетелью женщины, а то, что действительно придает ей цель и смысл, – постыдным грехом… работа, связанная с жиром, паром, скользкими картофельными очистками в душной кухне считается актом исполнения морального долга, а соприкосновение двух тел в спальне – потворством плотским желаниям, уступкой животным инстинктам – бесславным, бессмысленным, бездуховным».

Дагни резко поднялась. Она не хотела думать о внешнем мире и его моральном кодексе. Предметом ее мыслей были не они. Она принялась расхаживать по комнате с ненавистью к своим некрасивым, резким, неловким движениям, не зная, как разорвать ими эту глухую тишину, как нарушить ее. Закуривала сигареты ради иллюзии поступка и в следующий миг бросала их с досадливой неприязнью к этой надуманной цели. Лихорадочно оглядывала комнату в отчаянном стремлении к любому полезному действию, желая найти что-нибудь, что можно вымыть, починить, отчистить… и сознавая при этом, что подобная задача не будет стоить затраченных усилий. «Если кажется, что ничто не стоит усилий, – произнес какой-то суровый голос в ее сознании, – то это ширма, скрывающая главное желание: чего ты хочешь?»… Дагни снова резко чиркнула спичкой, раздраженно поднесла огонек к кончику сигареты, свисавшей из уголка рта… «Чего ты хочешь?» – повторил тот же голос, суровый, будто судейский. «Хочу, чтобы он вернулся!» – ответила она, беззвучным криком бросив эти слова неведомому обвинителю, как бросают кость преследующему тебя зверю в надежде отвлечь его и не дать наброситься.

«Хочу, чтобы он вернулся», – негромко произнесла она про себя в ответ укору, что для такого нетерпения нет причин. «Хочу!» – умоляюще повторила она в ответ на холодное напоминание внутреннего голоса, что ее мольбы не изменят ситуации… «Хочу!» – вызывающе крикнула она, силясь не добавить самого главного, защитного слова. Почувствовала, как голова в изнеможении поникла, словно после долгой, трудной работы. Увидела, что сигарета между пальцами сгорела всего на полдюйма. Загасила ее и снова тяжело опустилась в кресло.

«Я не уклоняюсь от этого, – думала Дагни, – не уклоняюсь, дело только в том, что я не представляю, какой дать ответ…» «То, чего ты действительно хочешь, – сказал голос, когда она неуверенно выбиралась из густого тумана, – ты вполне можешь получить, только помни: нечто меньшее, чем полное понимание, нечто меньшее, чем полная убежденность, явится предательством всего, что он олицетворяет…» «Тогда пусть он осудит меня, – сказала она, словно голос уже исчез в тумане и не услышит ее, пусть он меня осудит, но завтра… а сейчас… я хочу его… возвращения…»

Ответа она не услышала, потому что голова мягко коснулась спинки кресла; она заснула.

Открыв глаза, Дагни увидела Голта, стоявшего в трех футах от нее, он смотрел так, словно наблюдал за ней уже давно. Увидела его лицо и с полной ясностью поняла: оно выражает именно то, с чем она несколько часов вела борьбу. Поняла спокойно, без удивления, поскольку еще не до конца проснулась.

– Вот так вы выглядите, когда засыпаете у себя в кабинете, – мягко произнес он, и в голове Дагни словно что-то вспыхнуло: Голт полностью выдал себя – то, как прозвучали его слова, сказало ей, как часто он об этом думал и почему. – У вас такой вид, словно вы хотели проснуться в некоем мире, где не нужно ничего скрывать или бояться, – первой полусонной реакцией Дагни была улыбка, но когда она осознала, что окончательно проснулась, улыбка постепенно исчезла. Голт заметил это и добавил, спокойно и уверенно: – Но здесь это действительно так.

Главным ее чувством в этом вновь обретенном царстве реальности стало ощущение силы. Она плавно, лениво потянулась в кресле, чувствуя, как движение передается от мышцы к мышце. Спросила, и ее неторопливость, тон небрежного любопытства придали голосу легкий оттенок надменности:

– Откуда вы знаете, как я выгляжу в… своем кабинете?

– Я ведь говорил, что наблюдал за вами не один год.

– Как вы могли наблюдать за мной столь пристально?

– Сейчас не отвечу, – ответил он просто, без вызова.

Дагни слегка повела плечами, откинулась назад, сделала паузу, потом спросила негромко, почти ласково, с интонацией, в которой звучало скрытое торжество:

– Когда вы увидели меня впервые?

– Десять лет назад, – ответил Голт, давая понять, что ему понятен невысказанный смысл ее вопроса.

– Где?

Это прозвучало чуть ли не как приказ.

Голт заколебался, потом Дагни увидела легкую улыбку: улыбались лишь губы, но не глаза; так рассматривают – с тоской, горечью и гордостью – то, что куплено за громадную цену.

– В подземелье, на Терминале Таггертов.

Дагни вдруг увидела себя как бы со стороны: она полулежала, привалясь к спинке кресла, небрежно вытянув одну ногу вперед, в прозрачной, строгого покроя блузке, широкой яркой крестьянской юбке, тонких чулках и туфлях на высоких каблуках… «Странный вид для вице-президента крупнейшей железнодорожной компании, – прочитала Дагни по его глазам, – выглядит она той, кем и является: моей служанкой». Она уловила это в тот миг, когда с его взгляда спала вуаль прошлого, когда он увидел ее нынешней… и с откровенным вызовом посмотрела ему прямо в лицо.

Голт отвернулся, но когда прошелся по комнате, звук его шагов был так же красноречив, как взгляд. Дагни поняла, что он хочет уйти, как всегда уходил; возвращаясь к себе, он задерживался в ее комнате лишь настолько, чтобы успеть пожелать ей доброй ночи. Она следила за происходящей в нем борьбой, но то ли по шагам, вдруг изменившим направление, то ли из-за уверенности, что ее тело стало для него магнитом, поняла, что он, никогда не начинавший и не проигрывавший битвы с самим собой, сейчас не в силах выйти из этой комнаты.

Поведение его не казалось напряженным. Он снял пиджак, отбросил его в сторону, оставшись в рубашке, и сел лицом к ней возле окна напротив. Но сидел он на подлокотнике кресла, словно не собирался ни оставаться, ни уходить.

Дагни ощутила легкомысленное, приятное, почти фривольное торжество от сознания, что физически удерживает его; на какой-то краткий, опасный миг этот контакт доставил ей огромное удовольствие.


Затем последовал шок, от которого потемнело в глазах, – то ли удар, то ли мысленный вопль; Дагни ошеломленно стала искать его причину и увидела, что Голт всего-навсего чуть наклонился в сторону, – ее потрясла лишь случайно принятая им поза: плавная линия, идущая от плеча к изгибу талии, к бедрам и ногам. Она отвернулась, чтобы он не видел ее дрожи, и отбросила все мысли о торжестве и о том, кто на самом деле обладает силой.

– Я видел вас еще много раз, – негромко, спокойно произнес Голт, но чуть медленнее, чем обычно, словно мог держать под контролем все, кроме потребности говорить.

– Где?

– В разных местах.

– Но старались оставаться незамеченным?

Дагни понимала, что не могла не запомнить это лицо.

– Да.

– Почему? Боялись?

– Да.

Голт сказал это с убийственной откровенностью, и Дагни не сразу поняла – он знал, что значило бы для нее его увидеть.

– Вы с самого начала знали, кто я?

– Знал. Мой злейший враг номер два.

– Что? – этого она не ожидала, постаралась взять себя в руки и спокойно добавила: – А кто номер один?

– Доктор Роберт Стэдлер.

– Вы считали нас одного поля ягодой?

– Нет. Он мой убежденный враг. Человек, продавший свою душу. Мы не собираемся вербовать его. А вы – вы всегда были одной из нас. Я знал это задолго до того, как вас увидел. Знал и то, что вы присоединитесь к нам последней, и что вас будет труднее всего победить.

– Кто вам это сказал?

– Франсиско.

Чуть помолчав, Дагни спросила:

– Что он говорил?

– Что из всех людей в нашем списке вы самый сложный объект. Тогда я впервые услышал о вас. Ваше имя внес в список Франсиско. Он сказал мне, что вы – единственная надежда и будущее «Таггерт Трансконтинентал», что будете долго противостоять нам, будете вести отчаянную битву за свою железную дорогу – потому что вам не занимать стойкости, мужества и преданности своей работе, – Голт взглянул на нее. – Больше он ничего не сказал. Вел о вас речь, словно обсуждал одного из наших будущих забастовщиков. Я знал, что вы с ним друзья детства и только.

– Как скоро после этого вы увидели меня?

– Через два года.

– Специально?

– Случайно. Это было поздно вечером… на пассажирской платформе терминала Таггертов, – Дагни поняла, что это своего рода капитуляция: он не хотел говорить этого, однако должен был; она слышала в его голосе глухой протест – должен был говорить, должен был дать себе и ей эту нить взаимопонимания. – Вы были в вечернем платье. Накидка у вас наполовину сползла, я видел ваши обнаженные плечи, спину и профиль – на миг показалось, что накидка сползет еще ниже, и вы предстанете нагой. Потом я увидел, что вы одеты в длинное платье, похожее на тунику греческой богини, но у вас короткие волосы и надменный профиль американки. На железнодорожной платформе вы выглядели совершенно неуместно, но я видел вас не там, видел в таком обрамлении, какое раньше в моем сознании ни разу не возникало, а потом вдруг понял, что ваше место именно здесь, где рельсы, сажа и крепежные фермы, что это надлежащий фон для ниспадающего платья, обнаженных плеч и такого оживленного лица, как ваше, – железнодорожная платформа, а не светский раут, – вы выглядели символом роскоши, и ваше место было там, у ее источника; казалось, вы возвращаете богатство, изящество, экстравагантность и радость жизни их законным владельцам, людям, создавшим эти дороги и заводы; вы воплощали собой энергию, ее источник, в вас сочетались знание дела и красота. Я был первым, кто понял, почему они неразделимы, и подумал, что, если бы наш век дал надлежащее обличье своим богам и воздвиг статую, символизирующую американские железные дороги, эта статуя была бы вашей… Потом увидел, что вы делаете, и понял, кто вы. Вы отдавали распоряжения трем служащим терминала, я не разбирал слов, но ваш голос звучал быстро и ясно, четко и уверенно. Я понял, что вы – Дагни Таггерт. Подошел поближе и расслышал всего две фразы: «Кто принял это решение?» – спросил один из служащих. «Я», – ответили вы. Вот и все, что я услышал. Этого было достаточно.

– А потом?

Голт медленно поднял взгляд, посмотрел ей в глаза, и в его негромком голосе прозвучала сдавленная насмешка над собой.

– Потом я понял, что расстаться со своим двигателем – не самая большая цена, которую мне придется платить за эту забастовку.

Дагни стало любопытно, какое из тех безымянных лиц-теней – легких, не стоивших внимания, мелькавших тогда мимо нее, как паровозный пар, – принадлежало Голту; любопытно, насколько близко была она к нему в ту неведомую минуту.

– Почему вы не заговорили со мною тогда или позже?

– Вы случайно не помните, что делали на терминале в тот вечер?

– Смутно… Как-то вечером меня вызвали с вечеринки. Отца не было в городе, а новый начальник терминала совершил ошибку, из-за которой пришлось остановить все движение. Прежний начальник уволился неделей раньше.

– Это я посоветовал ему уволиться.

– Ясно…

Голос ее замер, завершая речь. «Если бы он не устоял тогда, – подумала Дагни, – если б тогда или позднее предложил мне принять участие в этой забастовке, до какой трагедии могло бы дойти дело?..» Она вспомнила, что испытывала, когда крикнула, что застрелит разрушителя, как только увидит… и застрелила бы! Эта мысль не оформлялась в слова, Дагни догадалась о ней только по тяжести и внутренней дрожи: застрелила бы, потом, если бы узнала о его роли… а я должна была узнать… и все-таки…

Дагни поняла, что он так же легко может читать в ее глазах, как и она в его. Она видела затуманенный взгляд и плотно сжатые губы Голта, видела, что он мучается, и ей очень захотелось причинить ему боль, наблюдать за ней, отследить, пока она не станет невыносимой для обоих, а потом довести его до беспомощности наслаждения.

Чуть вздернутый подбородок и напряженность сделали его лицо уверенным и ясным, словно напрочь лишенным всяких эмоций.

– Всех лучших людей, которых за последние десять лет потеряла ваша дорога, – сказал он, – она лишилась по моей милости. – Голос его звучал ровно и ясно, как у бухгалтера, напоминающего беззаботному клиенту, что цена – это неизбежный абсолют. – Я выбил все опоры из-под здания «Таггерт Трансконтинентал» и, если решите вернуться, увижу, как оно рухнет вам на голову.