Атлант расправил плечи

Эта страна вновь станет заповедником для исчезающего вида – разумных существ. Суть политической системы, которую мы будем строить, содержится в одной моральной предпосылке: никто не может получить никакой ценности от другого, прибегая к физической силе. Каждый будет стоять или падать, жить или умирать по своим разумным суждениям. Если человек не сможет воспользоваться им и потерпит крах, он будет единственной своей жертвой. Если он боится, что его суждение оставляет желать лучшего, ему не дадут оружия, чтобы исправить это. Если он решит исправить свои ошибки, перед ним будет пример тех, кто превосходит его, для наставления в умении думать; но подлости платить жизнью одного за ошибки другого будет положен конец.

В этом мире вы сможете подниматься по утрам с тем духом, какой бывал у вас в детстве: это дух пылкости, авантюрности и уверенности, проистекающей из того, что вы живете в разумной вселенной. Дети не боятся природы: исчезнет ваш страх перед людьми, страх, который сковывал вашу душу, страх, который появился у вас при раннем столкновении с непонятным, непредсказуемым, противоречивым, своевольным, сокрытым, фальсифицированным, неразумным в людях. Вы будете жить в мире ответственных людей, последовательных и надежных, как факты; гарантией их качества будет система существования, где объективная реальность является мерой и судьей. Ваши добродетели будут защищены, пороки и слабости нет. Вашему добру будут открыты все двери, вашему злу нет. От людей вы будете получать не подачку, не жалость, не милосердие, не отпущение грехов, а единственную ценность – справедливость. И когда будете смотреть на людей или на себя, будете испытывать не отвращение, не подозрение, не чувство вины, а только уважение.

Таково будущее, какого вы можете добиться. Оно требует усилий, как и любая человеческая ценность. Вся жизнь представляет собой целеустремленные усилия, и единственный выбор, какой у вас есть, это выбор цели. Вы хотите продолжать битву за свое настоящее или сражаться за мой мир? Хотите продолжать борьбу, цепляясь за ненадежные выступы при скольжении в бездну, борьбу, где трудности, которые переносите, неизменны, и победы приближают вас к гибели? Или хотите предпринять борьбу, состоящую из уверенного подъема по уступам к вершине, усилиям, где трудности являются вкладом в ваше будущее, а победы неуклонно приближают вас к миру вашего морального идеала. И если вы умрете, не достигнув солнечного света, вы умрете на том уровне, куда доходят его лучи? Вот такой стоит перед вами выбор. Пусть это решают ваш разум и ваша любовь к существованию.

Последние мои слова будут обращены к тем героям, которые, возможно, все еще скрываются в мире, тем, кого держат в плену не их уклончивость, а их добродетели и отчаянное мужество. Братья по духу, взгляните на свои добродетели и на природу врагов, которым вы служите. Ваши губители удерживают вас вашими стойкостью, щедростью, простодушием, любовью: стойкостью, которая несет их бремя; щедростью, отзывающейся на их крики отчаяния; простодушием, которое неспособно постичь их зло и всегда исходит из презумпции их невиновности, отказывается осуждать их без понимания и не может понять таких мотивов, как у них; любовью, вашей любовью к жизни, заставляющей вас верить, что они – люди и тоже любят ее. Но сегодняшний мир таков, каким они хотели его видеть; жизнь представляет собой объект их ненависти. Оставьте их смерти, которой они поклоняются. Во имя вашей замечательной преданности этой земле оставьте их, не тратьте величие своей души на достижение торжества их зла. Слышишь ты меня… любимая?

Во имя лучшего в вас, не жертвуйте этим миром ради тех, кто представляет собой его худшее. Во имя ценностей, которые поддерживают вашу жизнь, не позволяйте, чтобы ваше видение человека было искажено уродливым, трусливым, безмозглым в тех, кто не достиг этого звания. Не забывайте, что подобающее состояние человека – это вертикальное положение, непреклонный разум и движение по нескончаемым дорогам. Не позволяйте своему огню гаснуть искра за искрой. Не позволяйте герою в своей душе сгинуть в одинокой борьбе за ту жизнь, которую вы заслуживаете, но достичь не смогли. Проверьте свою дорогу и природу своей битвы. Мира, которого вы хотели, можно добиться, он существует, он реален, он возможен, он ваш. Но чтобы добиться его, от вас требуется полная преданность делу и полный разрыв с миром вашего прошлого, с доктриной, что человек – это жертвенное животное, существующее ради блага других.

Сражайтесь за ценность своей личности. Сражайтесь за добродетель своей гордости. Сражайтесь за сущность человека: за его независимый, мыслящий разум. Сражайтесь за великолепную уверенность и абсолютную верность знания, что ваша мораль – это Мораль Жизни, что ваша борьба – борьба за достижение любой ценности, любого величия, любого добра, любой радости, какие только существовали на этой земле.

Вы добьетесь этого мира, когда будете готовы произнести ту клятву, которую дал я в начале своей битвы. И для тех, кто хочет знать день моего возвращения, я произнесу ее во всеуслышание: «Клянусь своей жизнью и любовью к ней, что никогда не буду жить для кого-то другого и не попрошу кого-то другого жить для меня».





ГЛАВА VIII. ЭГОИСТ




– Это не было реально, так ведь? – произнес мистер Томпсон.

Когда смолк голос Голта, все молча застыли, глядя на приемник, словно в ожидании. Но теперь это была просто деревянная коробка с несколькими ручками и кружком ткани поверх утихшего динамика.

– Мы вроде бы это слышали, – произнес Тинки Холлоуэй.

– Мы ничего не могли поделать, – сказал Чик Моррисон.

Мистер Томпсон сидел на тумбочке. Бледное продолговатое пятно на уровне его локтя было лицом Уэсли Моуча, расположившегося на полу. Далеко позади них, словно островок в полутьме студии, декорация гостиной, подготовленная для их передачи, стояла пустой, ярко освещенной, полукруг пустых кресел под проводами выключенных микрофонов заливал свет прожекторов, которые никто не потрудился выключить.

Взгляд мистера Томпсона блуждал от лица к лицу, словно в поиске каких-то особых вибраций, известных только ему одному. Остальные старались делать это украдкой, каждый пытался поймать взгляд других, не давая, однако, им поймать своего.

– Выпустите меня отсюда! – закричал один из молодых помощников, внезапно и ни к кому не обращаясь.

– Оставайся на месте! – рявкнул мистер Томпсон.

Звук собственного приказа и икание-стон застывшего где-то в темноте человека словно бы помогли ему вновь обрести привычное восприятие реальности. Голова его чуть поднялась.

– Кто позволил этому слу… – начал было мистер Томпсон повышающимся голосом, но умолк; вибрации, которые он уловил, представляли собой опасную панику загнанных в угол людей.

– Что скажете о случившемся? – спросил вместо этого он. Ответа не последовало.

– Ну? – он подождал. – Ну скажите же что-то, кто-нибудь!

– Мы не должны верить этому, правда? – воскликнул Джеймс Таггерт, чуть ли не угрожающе приблизив лицо к мистеру Томпсону. – Правда?

Лицо Таггерта исказилось; черты лица казались бесформенными: между носом и ртом образовались усики из капелек пота.

– Потише, – неуверенно проговорил мистер Томпсон, чуть отстранясь.

– Мы не должны верить этому! – в категоричном, настойчивом голосе Таггерта звучало усилие оставаться в некоем трансе. – Раньше этого никто не говорил! Сказал всего один человек! Мы не должны этому верить!

– Успокойся, – сказал мистер Томпсон.

– Почему он так уверен в своей правоте? Кто он такой, чтобы идти против всего мира, против того, что говорилось веками? Кто он такой, чтобы знать? Никто не может быть уверен! Никто не может знать, что правильно! Не существует ничего правильного!

– Заткнись! – приказал мистер Томпсон. – Что ты хочешь…

Его заставил умолкнуть гром военного марша, внезапно раздавшийся из приемника, марша, прерванного три часа назад и звучавшего знакомыми визгами студийного магнитофона. Все были ошеломлены, им потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать, а тем временем бодрые, мерные аккорды раскатывались в тишине, звучали они возмутительно-неуместно, словно веселье сумасшедшего. Режиссер программы слепо руководствовался абсолютом, что эфирное время должно быть постоянно заполненным.

– Скажите, пусть выключат! – завопил Уэсли Моуч. – Из-за музыки люди сочтут, что мы разрешили эту речь!

– Проклятый дурак! – крикнул мистер Томпсон. – По-твоему, лучше пусть думают, что не разрешали?

Моуч замер и обратил к мистеру Томпсону признательный взгляд, как дилетант смотрит на мастера.

– Вещание продолжать! – распорядился мистер Томпсон. – Скажите, пусть запускают намеченные на это время программы! Никаких специальных объявлений, никаких объяснений! Пусть продолжают как ни в чем не бывало!

С полдюжины моррисоновских укрепителей духа поспешили к телефонам.

– Комментаторам не давать слова! Сообщите это всем радиостанциям в стране! Пусть люди ломают головы! Не давайте им подумать, что мы обеспокоены! Не давайте подумать, что это важно!


– Нет! – завопил Юджин Лоусон. – Нет, нет, нет! Нельзя создавать впечатление, что мы одобрили эту речь! Ужасно, ужасно, ужасно!

Лоусон не плакал, но в голосе его звучала постыдная нотка всхлипывающего в беспомощной ярости взрослого человека.

– Кто сказал что-то об одобрении? – резко спросил мистер Томпсон.

– Это ужасно! Аморально! Эгоистично, бессердечно, безжалостно! Таких вредных речей еще не бывало! Она… она заставит людей требовать счастья!

– Это всего лишь речь, – не особенно твердо произнес мистер Томпсон.

– Мне кажется, – начал было Чик Моррисон неуверенно-обнадеживающим тоном, – что люди благородной духовной природы, вы понимаете, о ком я, люди… ну… ну, мистической интуиции… – он сделал паузу, словно в ожидании удара, но никто не шевельнулся, поэтому он твердо повторил: – … да, мистической интуиции не поддадутся на эту речь. В конце концов логика – это еще не все.

– Рабочие на нее не поддадутся, – сказал Тинки Холлоуэй чуть более обнадеживающе. – Он не говорил как друг трудящихся.

– Женщины не поддадутся на нее, – сказала Мамочка Чалмерс.

– На ученых можете положиться, – сказал доктор Саймон Притчетт. Присутствующие подались вперед, при этом всех внезапно охватило желание говорить, словно они нашли тему, которую можно обсуждать с уверенностью. – Ученые не так глупы, чтобы верить в разум. Он не друг ученых.

– Он не друг никому, – сказал Уэсли Моуч, обретший при внезапном осознании чуточку уверенности, – разве что крупным бизнесменам.

– Нет! – крикнул в ужасе мистер Моуэн. – Нет! Не обвиняйте нас! Не говорите этого! Я не позволю!

– Не говорить чего?

– Что… что… кто-то друг бизнесменам!

– Давайте не поднимать шума из-за этой речи, – сказал доктор Флойд Феррис. – Она была слишком интеллектуальной. Чересчур интеллектуальной особой для простых людей. Она не произведет впечатления. Люди слишком глупы, чтобы ее понять.

– Да, – произнес с надеждой в голосе Моуч, – это так.

– Во-первых, – заговорил, ободрясь, доктор Феррис, – люди не умеют думать. Во-вторых, не хотят.

– В-третьих, – сказал Фред Киннан, – они не хотят голодать. И что вы предлагаете с этим делать?

Казалось, он задал тот вопрос, который все предыдущие высказывания должны были предотвратить. Никто не ответил ему, но все чуть втянули головы в плечи и придвинулись друг к другу, словно под давлением пустого пространства студии. Военный марш гремел в тишине с непоколебимой веселостью усмехающегося черепа.

– Выключите его! – заорал мистер Томпсон, указав на приемник. – Выключите эту чертову штуку!

Кто-то повиновался. Но внезапная тишина была еще хуже.

– Ну? – сказал, наконец, мистер Томпсон, неохотно взглянув на Фреда Киннана. – Что нам следует делать, как вы считаете?

– Кто, я? – со смешком переспросил Киннан. – Не я заправляю этими делами.

Мистер Томпсон стукнул кулаком по колену.

– Скажите что-нибудь, – приказал он, но увидев, что Киннан отвернулся, добавил: – Кто-нибудь!

Добровольцев не нашлось.

– Что нам делать? – крикнул он, понимая, что тот, кто ответит, потом придет к власти. – Что делать? Может сказать кто-нибудь, что делать?

– Могу я!

Это был женский голос, но звучал он так, как тот, который они слышали по радио. Все повернулись к Дагни прежде, чем она успела выйти из темноты. Когда вышла, ее лицо испугало их, потому что в нем не было страха.

– Могу я, – сказала она, обращаясь к мистеру Томпсону. – Вы должны сдаться.

– Сдаться? – тупо повторил он.

– Ваша песенка спета. Неужели неясно? Что вам еще нужно после того, что вы слышали? Сдайтесь и уйдите с дороги. Дайте людям жить свободно. – Мистер Томпсон смотрел на нее, не шевелясь и не возражая. – Вы еще живы, вы еще пользуетесь человеческой речью, вы просите ответов, вы полагаетесь на разум, все еще полагаетесь, черт возьми! Вы способны понимать. Не может быть, чтобы вы не поняли. Теперь вы не можете делать вид, будто на что-то надеетесь, вам нечего хотеть, получать, захватывать или достигать. Сдайтесь и уходите.

Они слушали напряженно, но будто не слыша слов, будто слепо тянулись к достоинству, которым среди них обладала только она: достоинству быть живой. В гневной напористости ее голоса слышался торжествующий смех, голова была высоко поднята, глаза словно бы видели какое-то зрелище в невероятной дали, светлое пятно на ее лбу казалось отражением не студийного прожектора, а восходящего солнца.

– Вам хочется жить, не так ли? Уходите с дороги, если хотите иметь такую возможность. Пусть на смену вам придут другие. Он знает, что делать. Вы нет. Он способен создать условия для выживания человечества. Вы нет.

– Не слушайте ее!

Это был такой дикий крик ненависти, что все отпрянули от доктора Роберта Стэдлера, словно он озвучил то, в чем они не смели признаться. Лицо его выглядело так, как выглядели их лица в спасительной темноте, чего они очень боялись.

– Не слушайте ее! – крикнул он, избегая ее краткого, прямого взгляда, удивленного в начале и погребального в конце. – Речь идет о вашей или его жизни!

– Успокойтесь, профессор, – сказал мистер Томпсон, резко отмахнувшись от него. Он смотрел на Дагни так, словно в его мозгу какая-то мысль силилась обрести форму.

– Вы все знаете правду, – продолжала она, – знаю и я, и каждый, кто слышал Джона Голта! Чего еще ждете? Доказательства? Он дал его вам. Фактов? Они вокруг вас. Сколько еще трупов собираетесь нагромоздить до того, как откажетесь от всего: от оружия, власти, контроля и своего жалкого альтруистического кредо? Откажитесь, если хотите жить. Откажитесь, если еще способны хотеть, чтобы люди на земле оставались живыми!