Атлант расправил плечи

– Нет! – выкрикнул Эдди, сжимая металлическую ступеньку так, словно хотел, чтобы рука срослась с ней.

Зазывала пожал плечами.

– Что ж, твое дело!

– Куда вы направляетесь? – спросил машинист, не глядя на Уиллерса.

– Просто едем, приятель. Ищем место, где можно было бы остановиться… Мы из Калифорнии, из Империэл-Вэлли. Банда Народной партии отняла у нас урожай и продукты, какие были в погребах. Назвала это «чрезмерным накоплением». Поэтому мы собрались и пустились в путь. Ехать приходится по ночам из-за вашингтонской банды… Мы ищем хоть какое-нибудь спокойное место, где можно жить… Хочешь, поезжай с нами, а если нет, мы готовы высадить тебя у любого города.

«Эти люди, – равнодушно подумал Эдди, – не похожи на тех, кто способен создать тайное свободное поселение, да и шайкой грабителей им вряд ли удастся стать; они ничего не достигнут, как и этот неподвижный луч фонаря; и, как этот луч, сгинут в пустынных просторах страны». Он стоял на лесенке, сосредоточившись на луче, стараясь не смотреть, как последние пассажиры таггертовской «Кометы» пересаживаются в фургоны.

Бригадир поезда влез в фургон последним.

– Мистер Уиллерс! – крикнул он с отчаянием. – Поехали!

– Нет, – ответил Эдди.

Зазывала помахал ему рукой над головами других.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь! – в его голосе звучала то ли угроза, то ли просьба. – Может быть, кто-то появится здесь и заберет тебя отсюда через неделю или через месяц! Может быть! Но кто поедет сюда в эти дни?

– Проваливайте, – сказал Эдди Уиллерс.

Он снова залез в кабину, а фургоны, скрипя и покачиваясь, тронулись в ночь. Он сидел на месте машиниста неподвижного тепловоза, прижавшись лбом к бесполезному дросселю, и чувствовал себя капитаном тонущего океанского лайнера, предпочитающим пойти ко дну вместе с ним, лишь бы только не спасаться унизительным бегством на каноэ с дикарями.

Потом Эдди вдруг ощутил слепящий прилив отчаянного, праведного гнева. Вскочил и схватил дроссель. Он должен привести в движение поезд; во имя некой призрачной победы должен запустить мотор тепловоза и ехать. Утратив всякую способность думать, взвешивать и даже бояться, движимый каким-то высшим императивом, он наобум передвигал рычаги, дергал туда-сюда дроссель, нажимал на бездействующую тормозную педаль, пытался разглядеть далекую и вместе с тем близкую цель, зная только, что именно она вдохновляет его на отчаянную битву.

«Не дай этому погибнуть!» – восклицал его разум, и перед его взглядом вставали улицы Нью-Йорка. «Не дай этому погибнуть!» – и ему светили огни железнодорожных сигналов. «Не дай этому погибнуть!» – и он видел дым, гордо поднимающийся из заводских труб, пытаясь разглядеть сквозь него то, что объединяло все вспышки его видений. Он хватался за провода, соединял и разъединял их, а тем временем в уголках его сознания постепенно всплывал светлый образ сосен, залитых лучами солнца. «Дагни! – услышал Эдди свой беззвучный крик, – Дагни, во имя лучшего в нас!..» и снова дергал никчемные рычаги, бесполезный дроссель… «Дагни! – кричал он двенадцатилетней девочке на залитой солнцем поляне, – во имя лучшего в нас, я должен привести в движение этот поезд!.. Дагни, вот в чем было дело… ты знала это тогда, а я нет… ты знала, когда отвернулась и посмотрела на рельсы… я сказал: «Не бизнес и не деньги» … но, Дагни, сам бизнес, само умение выживать и есть лучшее в нас, вот что нужно защищать… во имя того, чтобы спасти это, Дагни, я должен привести в движение поезд…» Обнаружив, что лежит на полу кабины, и, наконец, поняв, что ничего поделать не может, Эдди поднялся, спустился из кабины, смутно тревожась о колесах тепловоза, хотя знал, что машинист закрепил их. Спрыгнув с последней ступени, он услышал, как захрустел под ногами песок пустыни. Он замер; в ужасающей тишине, из темноты раздавался шелест перекати-поля, напоминающий смех какой-то невидимой армии, получившей, в отличие от «Кометы», возможность двигаться. Услышав поблизости более резкий шорох, Эдди обернулся и увидел серый силуэт кролика, приподнявшегося на задних лапках, чтобы обнюхать подножку одного из вагонов «Кометы». В приступе убийственной ярости Эдди бросился к нему, словно мог отразить наступление противника в лице этого маленького серого существа. Кролик юркнул в темноту, но Уиллерс понял, что этого наступления не отразить.

Он обошел тепловоз спереди и взглянул на буквы «ТТ». Потом рухнул на рельсы и, всхлипывая, распростерся перед тепловозом, меж тем как невозмутимый луч прожектора продолжал неподвижно смотреть в непроглядную ночь.

Звуки Пятого концерта Ричарда Халлея струились из-под его пальцев за окно и плыли в воздухе над огнями долины. Это был гимн торжеству. Ноты воспаряли, воплощая собой подъем, были сутью и формой движения вверх, казалось, в них слились все человеческие деяния и замыслы, порожденные мечтой взлететь. То было восхождение звука, вырвавшегося на свободу. Он будто освобождал пространство от всякой скованности, оставляя лишь радость усилий, не ведающих никаких препятствий. Лишь слабый отзвук в музыке напоминал о том, от чего она избавилась, но преобладал тон радостного открытия, что нет никаких мерзостей и страданий, нет и никогда не должно быть. Это была песнь чудесного освобождения.

Огни долины падали светлыми пятнами на все еще не сошедший снег. Он лежал на гранитных уступах, на толстых лапах сосен. Но обнаженные веточки берез чуть поднимались вверх, словно в обещании скорого появления весенней листвы.

На склоне горы светился прямоугольник света, это было окно Мидаса Маллигана. Мидас Маллиган сидел в своем кабинете за письменным столом, перед ним лежали карта и лист бумаги с колонкой цифр. Он составлял перечень активов своего банка и разрабатывал план будущих вложений. Записывал возможные транши: «Нью-Йорк – Кливленд – Чикаго… Нью-Йорк – Филадельфия… Нью-Йорк…»

Другим источником света, оживлявшим дно долины, было окно дома Даннескьолда. Кэй Ладлоу сидела перед зеркалом, задумчиво разглядывая оттенки грима в старой коробке. Рагнар Даннескьолд лежал на диване, читая Аристотеля: «…поскольку эти истины верны в отношении всего сущего, а не для отдельных вещей. И все люди используют их, в силу того, что они верны, потому что верны… Ибо каждый, понимающий в сущностях должен руководствоваться тем, что общие принципы не есть гипотеза… Очевидно, что такие принципы выражают единственную истину. Продолжим: в чем заключается подобный принцип? А заключается он в том, что одно и то же свойство не может одновременно и в равной мере характеризовать и не характеризовать предмет…»

Еще одно светящееся окно было окном кабинета судьи Наррагансетта. Судья сидел за столом, свет лампы падал на старинный документ. Он помечал и правил противоречия в его формулировках, некогда ставшие причиной его краха. Сейчас он был занят тем, что добавлял к нему новую оговорку: «Конгресс не должен принимать законов, ограничивающих свободу производства и торговли…»

В лесу светился прямоугольник окна дома Франсиско д’Анкония. Франсиско лежал на полу перед пляшущими языками пламени, завершая чертеж своей плавильни. Хэнк Риарден и Эллис Уайэтт сидели у камина.

– Джон будет изобретать новые локомотивы, – говорил Риарден, – а Дагни руководить первой железной дорогой между Нью-Йорком и Филадельфией. Она…

Услышав следующую фразу, Франсиско резко вскинул голову и рассмеялся; это был радостный смех, смех победы, смех свободы, смех избавления. Они не могли слышать музыку Пятого концерта Халлея, парящую где-то в вышине, но смех Франсиско был под стать ее звукам. Раздумывая над этой фразой, Франсиско представлял себе лучи весеннего солнца на открытых лужайках перед домами по всей стране, искры электродвигателей, блеск стали в растущих каркасах новых небоскребов, глаза молодежи, глядящие в будущее уверенно и бесстрашно.

Вот та самая фраза, которую произнес Риарден:

– Она, конечно же, попытается разорить своими расценками на грузовые перевозки, но я смогу держать удар.

На самом высоком из досягаемых уступов горы виднелось слабое мерцание: отблеск звезд на волосах Джона Голта. Он стоял, глядя не на долину внизу, а на темный мир за ее пределами. Рука Дагни лежала на его плече, и ветер переплетал их волосы. Дагни знала, почему он захотел пойти в горы, почему остановился именно здесь и о чем задумался. Знала, какие слова он произнесет, и знала, что услышит их первой.

Они не видели мира за горами, там были лишь пустота и безжизненные скалы, но за этой темнотой скрывался лежащий в руинах континент: дома без крыш, ржавеющие трактора, темные улицы, заброшенные рельсы. Однако вдалеке, на краю земли, ветер колыхал легкое пламя, вызывающе упорное пламя Факела Уайэтта, оно трепетало, исчезало и вспыхивало снова, его невозможно было погасить. Казалось, оно напряженно ждет тех слов, которые Джон Голт должен был теперь произнести.

– Путь расчищен, – сказал Голт. – Мы возвращаемся в мир.

Он поднял руку и начертал в пространстве над разоренной землей символ доллара.





ОБ АВТОРЕ




Моя частная жизнь есть квинтэссенция моих романов; мое отношение к творчеству выражается фразой: «И я это всерьез». Я всегда жила в соответствии с той философией, которую представляю в своих книгах, – она определяла мои поступки и действия моих персонажей. Конкретика в романах разная, абстракции одни и те же.

В девятилетнем возрасте я решила стать писательницей, и все, что делала, было посвящено этой цели. Я американка по выбору и убеждению. Я родилась в Европе, но приехала в Америку, потому что эта страна была основана на моральных принципах, созвучных моим, и была единственной страной, где писатель чувствует себя свободным. Я приехала сюда одна, окончив европейский университет. Я пережила тяжелые времена, зарабатывая на жизнь случайными работами, пока не смогла добиться финансового успеха литературным трудом. Никто не помогал мне, и я никогда не считала, что кто-то должен мне помогать.

В университете основным моим предметом была история, предметом особого интереса – философия; первая давала знания о человеческом прошлом для будущего писательства; вторая помогла достичь объективного определения ценностей. Я обнаружила, что первую можно выучить, но вторую нужно создать самой.


Насколько себя помню, я всегда была последователем той философии, которой верна и теперь. За годы я выучила многое и расширила свое познание о частностях, характерных проблемах, определениях, приложениях – и намерена расширять его дальше, – но никогда не меняла своих принципов. Моя философская концепция основана на представлении о человеке как героическом существе, нравственно оправданной целью жизни которого является собственное счастье, самой благородной деятельностью – созидательный труд, а бесспорным абсолютом – разум.

Единственным философом, долг перед которым я могу признать, является Аристотель. Я категорически не согласна со многими аспектами его философии, но его определение законов логики и методов человеческого познания фундаментальны для культуры, потому некоторые разночтения несущественны. Я отдаю ему должное в заглавиях трех частей романа «Атлант расправил плечи».

Я знала, какие черты характера хочу найти в мужчине. Я встретила такого мужчину, мы состоим в браке двадцать восемь лет. Моя признательность ему отразилась в посвящении. Его имя Фрэнк О’Коннор.

Всем читателям, которые прочли «Источник» и задавали мне много вопросов о расширенном толковании изложенных в нем идей, хочу сказать, что отвечаю на их вопросы в данном романе и что «Источник» был всего лишь прелюдией к роману «Атлант расправил плечи».

Надеюсь, никто не скажет мне, что людей, о которых я пишу, не существует. То, что эта книга написана и опубликована, служит доказательством того, что они есть.

Айн Рэнд,

1957





ПРИЛОЖЕНИЕ





Вступительная статья Л. Пейкоффа, посвященная 35-й годовщине первой публикации романа


Айн Рэнд назначение искусства видела в «созидании художественной реальности в соответствии с философской позицией художника». Художественное произведение – будь то литературное, музыкальное или кинематографическое творение – это уникальная Вселенная, приглашающая читателя и зрителя войти, осмыслить и отреагировать; роман не нуждается в пояснительном предисловии и не терпит такового.

Айн Рэнд никогда не одобряла ни разъяснительных, ни хвалебных введений к своим книгам, и я не имею желания нарушать ее волю. Напротив, я намереваюсь уступить место ей самой. Я хочу познакомить вас с некоторыми ее суждениями того периода, когда она готовилась написать роман «Атлант расправил плечи».

Прежде чем приступить к работе над романом, Айн Рэнд много писала в своем дневнике о его теме, сюжете и персонажах. Писала не для публики, а лишь для себя, для уточнения концепции произведения. Дневниковые записи во время работы над «Атлантом» дают яркий пример оригинальности ее суждений, ясных, даже при движении по неизведанной территории, блестяще афористичных и рациональных. Дневники Рэнд иллюстрируют завораживающий процесс поэтапного рождения бессмертного произведения искусства.

В свой черед будет опубликовано все, что выходило из-под пера Айн Рэнд. Для этого издания «Атланта»[5], подготовленного к 35-й годовщине его первой публикации, я предлагаю нечто вроде подарка почитателям великой писательницы: несколько характерных дневниковых записей. Позвольте мне предупредить читателей, что отрывки эти приоткроют сюжет и лишат непосредственности восприятия тех, кто прочтет их, не зная сюжета повествования.

Как известно, фраза «Атлант расправил плечи» стала названием романа только после того, как муж мисс Рэнд (Фрэнк О’Коннор, актер, ему посвящен этот роман) предложил это в 1956 году. В процессе написания роман носил рабочее название «Забастовка».

Самые первые наброски, сделанные мисс Рэнд для «Забастовки», датированы 1 января 1945 года, это примерно через год после публикации романа «Источник» (Ayn Rand. The Fountainhead. 1943). Вполне естественно, что ее интересовало, чем новый роман будет отличаться от предыдущего.

Тема. Что происходит с миром, когда Движители бастуют.

Это состояние мира, мотор которого отключен.

Показать: что, как и почему.

Конкретные шаги, действия: в первую очередь важны персонажи, их мировоззрение, мотивации, психология, поступки и во вторую очередь – результаты влияния каждой личности на историю, общество и мир.

Требования темы: показать, кто является Движителями мира, как и почему они действуют. Кто их враги, каковы причины ненависти к Движителям и их порабощения; показать природу препятствий, встречающихся на их пути, и причины их возникновения.

Этот последний параграф полностью содержится в «Источнике». Герои Рорк и Тухи являются иллюстрацией нынешнего положения дел. Посему эта тема должна быть не генеральной для «Забастовки», но лишь частью ее, которую следует упомянуть снова (хотя и кратко), чтобы сделать изложение ясным и полным.

Первым делом необходимо решить, на ком нужно акцентировать внимание – на Движителях, паразитах или на мире. Ответ: на мире. Повествование должно вестись о принципах мироустройства.

В этом смысле «Забастовка» должна стать куда более «общественно значимым» романом, чем «Источник». Тот роман был посвящен «индивидуализму и коллективизму в душе человека»; он обнаруживает природу и функции творцов и потребителей. Идея состояла в том, чтобы показать суть Рорка и Тухи: две крайности, два полюса. Остальные персонажи демонстрировали варианты отношений личности к обществу. Основной темой было описание характеров, людей как таковых, обнажение их природы. Их взаимоотношения – то есть собственно общество, связи между людьми – были неизбежны, но вторичны, представлялись как прямое следствие столкновения Рорка и Тухи. Однако они не раскрывали тему.

Здесь темой должны стать взаимоотношения. Посему частное обязано отступить на второй план. То есть персональный аспект необходим только в той степени, в которой он проясняет взаимосвязи в обществе. В «Источнике» я показала, что миром движет Рорк, что Китинги паразитируют на нем и одновременно ненавидят, а Тухи стремятся погубить его. Но тема была представлена Рорком, а не его отношением к миру. Теперь меня интересуют взаимоотношения.

Иными словами, я должна подробно показать, как Движители способствуют развитию мира и как именно потребители паразитируют на творцах – психологически и особенно в конкретной физической реальности. Особое внимание – на конкретные события действительности и ни на мгновение не забывать, что все материальное является следствием устремлений души.

Однако ради целей повествования я начинаю не с примеров того, каким образом потребители паразитируют на Движителях в повседневной реальности, не начинаю я и с описания привычного им мира. (Это дается только в сюжетно необходимой ретроспективе при обращении к прошлому или в качестве следствия самих событий). Я начинаю с фантастического предположения забастовки, организованной Движителями. Следует отметить четкое разделение: я не намереваюсь прославлять здесь Движителей (этому был посвящен «Источник»). Я хочу показать, насколько отчаянно мир нуждается в Движителях и насколько скверно он обращается с ними. И я демонстрирую это гипотетической ситуацией, показывая, что случится с миром без них.

В «Источнике» я не называла прямо, насколько безнадежно наше положение без Рорка, ограничиваясь лишь косвенными указаниями. Я продемонстрировала, в какой мере и в силу каких причин жесток к нему мир. Это была книга о Рорке, я показала суть творческой личности. Новый роман должен стать историей общества, это анализ дисгармонии тела и сердца – тела, умирающего от анемии.

Я не показываю детально, что делают Движители, – это становится ясно лишь опосредованно, но объясняю, что случается, когда они перестают делать свое дело. (Так становится очевидна значимость их дел, равно как и исключительность их предназначения. Это важное замечание для конструкции всего повествования.)



Чтобы создать свой роман, Айн Рэнд должна была сформулировать систему объяснений, почему Движители позволяют потребителям паразитировать на своих талантах, почему за всю историю творцы ни разу не объявили забастовку, какие ошибки, присущие даже лучшим из них, сделали их зависимыми от посредственностей. Ответ найдем в образе Дагни Таггерт, наследственной владелицы железной дороги, объявившей войну забастовщикам. Вот заметка о ее психологии, датированная 18 апреля 1946 года:

«Ее ошибка и причина отказа присоединиться к забастовке кроется в сверхоптимизме и избытке уверенности в себе (особенно в последнем).

Сверхоптимизм: она считает людей лучше, чем они есть, она великодушна и не желает верить, что человеческие пороки неисправимы.

Избыток уверенности: она считает себя способной сделать больше, чем это по силам человеку. Она полагает, что способна независимо ни от кого управлять железной дорогой (и миром), может убедить окружающих делать то, что правильно с ее точки зрения, будучи им примером. Никого не принуждая, конечно, не порабощая приказами, но увлекая своей энергией и талантом, она будет эталоном правильного жизнестроительства, она научит и вдохновит любого, она настолько одарена, что каждый сможет заимствовать ее опыт. (Это вера в рационализм человека, во всемогущество разума. Ошибка? Рассудок не автоматичен. Те, кто отрицают разум, не будут союзниками ему. Нельзя рассчитывать на них. Их надо оставить в покое.)