Финист – ясный сокол

Мы могли бы управлять миром, если бы захотели.

Но Ош и Хур оставили Завет: правила, по которым живёт небесный город.

И одно из правил запрещало показывать себя дикарям и вмешиваться в их жизнь.



Со временем в нашем обществе произошли изменения. Как в любой другой закрытой системе – в нашей, внутри небесного города, непрерывно происходило обновление и усложнение. Шестьдесят семей увеличились числом до четырёхсот. Семьи воров, воинов и авантюристов, живущие во Внешнем Круге, благодаря частым визитам на поверхность накопили значительные богатства, – а семьи жрецов и вельмож из Внутреннего круга, наоборот, обеднели и даже выродились. Многие из них продали свои дома во Внутреннем круге и перебрались во Внешний; в их жилища переселились разбогатевшие семьи из Внешнего круга. Бывшие родовитые сановники расставались со своими резиденциями, с видом на Главный Храм, и уезжали жить на край города – их места занимали ушлые и оборотистые сыновья менее прославленных, но зато более жизнеспособных родов.

Так и моя семья, ведущая свой род от вора Кавеха и вошедшая в силу примерно пятьсот лет назад, вдруг обрела дом во Внутреннем Круге, а вместе с домом – уважение и почёт.

В этом доме однажды появился на свет я, Соловей.

Мои предки почти все служили в княжьей охране, а некоторые дотянулись до должностей советников и дворцовых управляющих.

Моя мать умерла через два года после моего рождения в результате нелепой случайности. Ела земную пищу – и отравилась. По словам отца, то была какая-то редкая морская рыба. Других подробностей я не знаю. Отец не любил вспоминать. Два или три раза обмолвился, что мать умерла в муках. С тех пор в нашем доме никто не употреблял рыбу ни в каком виде.

Да, наш народ формально не зависел от пищи и воды, но в большинстве домов было принято регулярно питаться от плодов сырой земли; так было прописано в Завете. Иначе пищеварительные органы птицечеловеков могли выродиться. А нашей расе было важно сохранять все человеческие свойства.

Мы доставляли с поверхности абсолютно всё, что нам требовалось, в первую очередь – металлы для изготовления оружия и утвари, масло для светильников, шкуры и кости животных. Мы доставляли воду для мытья, мы доставляли топливо для печей, мы доставляли благовония, свежайшие фрукты и цветы. Сотни граждан города занимались ремесленным производством, производя всё необходимое, от вина и пива до ювелирных украшений, от сапог до кафтанов, от детских игрушек и свечного воска до золотых пластин, украшавших алтарь Главного Храма. Отдельной важнейшей отраслью городского хозяйства считалась доставка древесины: город непрерывно расширялся, над первым этажом давным-давно надстроили второй, а затем и третий. Дерево требовалось не всякое, а лишь самое лёгкое, идеально сухое, – его доставка вменялась в обязанность сильной и уважаемой общине инженеров-древоделов. Раз в несколько лет они пополняли запасы бальсы и пробки, следили за сохранностью несущей конструкции, меняли пришедшие в негодность элементы на новые.



Я, конечно, совсем не помню свою мать. Насколько я знаю, отец собирался жениться повторно, но как-то не получилось. Мать он сильно любил и часто о ней вспоминал.

Всё время, пока я рос, пока превращался из ребёнка в мальчишку и далее – в юношу, я считал отца врагом. Невыносимым, вредным, сухим и циничным, властным, жестоким, вдобавок пьяницей и неудачником. Он ничего мне не позволял и не разрешал, и, что обиднее всего, – пытался на мне экономить. Всё детство я пробе́гал в старых курточках и чиненых сапогах. Мне запрещалось водить в дом друзей. Отец думал, что таким образом он закаливает меня и приучает к трудностям, а на самом деле только создавал во мне обиду и разочарование.

Узнав, что я пристрастился к игре в кости, он пытался выпороть меня, тогда уже молодого человека с первой щетиной на подбородке.

Тогда я его ненавидел.

Он полжизни прослужил в охране, затем сподобился должности начальника факельного дела, много лет отвечал за то, чтобы городские светильники горели круглосуточно, неостановимо и ярко, и чтоб ни один не упал и не случилось пожара.

Отца уважали, наш дом был богат.

С пяти лет меня отдали в школу, с семи лет записали рядовым в городскую охрану: лучший и верный путь для молодого человека древнего и уважаемого происхождения. В девять лет я взял в руки меч и научился приёмам летательного боя, с двенадцати лет я поднимался в верхнее небо, на высоту в сотни тысяч локтей, где невозможно дышать и откуда земля оказывается тем, что она есть: круглым шаром.

В пятнадцать я закончил школу; из всех наших ребят двоих, самых умных, забрали к себе жрецы, учениками в Храм, остальных зачислили в охрану.

Я и все мои товарищи получили оружие, звание, принесли клятву верности народу и его князю. Стали взрослыми – во всём великом понимании этого слова. Началась совсем другая жизнь.

Каждый третий день месяца я приходил в общую казарму и заступал на службу. Старший наряда делил нас на смены и расставлял по постам: троих – на главные ворота, двоих – у Храма, двоих – у княжеского дома, и ещё двоих – внутри, у дверей князя; двоих – у храмовой кладовой, двоих – у общей городской кладовой, двоих – у кладовой князя. Ещё двоих – вдоль стены меж Внешним Кругом и Внутренним. Ещё двое постоянно находились в верхнем небе: это был самый почётный и трудный пост, наверху холод и пустота сжимали грудь.

Ещё двое стерегли днище города – этот пост также считался важнейшим.

В течение дня и ночи я дважды стоял на посту и дважды отдыхал, сидя в казарме среди таких же, как я сам, юношей, довольных тем, что в их жизни наконец начало хоть что-то происходить.

Парни взрослее нас пребывали на должностях младших командиров, разводящих, проверяющих; более взрослые – восемнадцати- и двадцатилетние – все имели звание «старший наряда». Эти считались настоящими недосягаемыми героями: пока мы, молодые новички, сторожили город – они свободно летали, куда хотели. В любое время дня и ночи срывались и ложились на воздух, провожаемые нашими завистливыми взглядами.

Мы все хотели вниз, на поверхность. А куда ещё.

Сказать по чести, вся эта наша охрана давным-давно превратилась в игру, нужную для того, чтобы молодёжь могла бесконтрольно бывать на поверхности.

Но правда и то, что мы всегда играли в эту игру честно.

За три тысячи лет никто не покусился на наш город, никто не напал. Ни один земной народ так и не постиг секрета бронзовой кожи, ни один мудрец не разгадал тайну летательной силы. Мы оставались одинокими, наше существование было тайной. Но бдительность охраны поддерживалась на максимальном уровне, и ни один из нас никогда и помыслить не мог о том, чтобы пренебречь своими обязанностями. Наоборот: каждый воин, от новичка до старшего начальника, поддерживал строжайший порядок и железную дисциплину.

Всё делалось очень тихо. Мы гордились своей силой и ловкостью.

Старшее поколение всё про нас знало, но смотрело сквозь пальцы; все взрослые в молодости делали то же самое, все любили нас – наследников – и, в общем, готовы были позволить нам любые выходки.

Если кто-то улетал и возвращался с добычей, с пойманным животным, или даже с живым дикарём, с женщиной, – достаточно было короткого свиста, обмена взглядами, чтобы пропустить вернувшегося путешественника мимо поста.

Вернувшиеся обменивались добычей и иногда одаряли молодых новичков скупыми рассказами, но, как правило, держались отдельно от нас.

Так я прожил следующие пять лет, терпеливо ожидая, когда сам стану старшим и сподоблюсь свободы путешествий в нижний – огромный – мир. И, наконец, дождался. Мне было двадцать, когда все мои мечты сбылись, я получил звание старшего наряда, мне в подчинение дали десяток юнцов, все они глядели на меня снизу вверх; я мог делать всё, что хотел.

Мир шёл ко мне в руки.

Каждую ночь я летал на поверхность, то дальше, то ближе, то на восход, то на закат.

Не только я – все мои друзья, всё колено, два десятка одноклассников ночами пропадали внизу, исследуя загадочную и огромную сырую землю и подсматривая за дикими племенами, её населяющими.


Мы плавали в пресных озёрах и солёных океанах. Мы охотились на животных, убивая их мгновенно и милосердно, снимая с них редчайший мех, а иногда приобщаясь к их мясу. Мы находили удивительные места, бездонные провалы и высочайшие заснеженные горы, раскалённые мёртвые пустыни, медленно ползущие ледяные поля, мы видели вулканы, извергающие раскалённую первоматерию.

В первый год двое из нас погибли: один в схватке с сильным океанским зверем, другой – увязнув в гигантской паутине, в дремучем лесу далеко на юге срединного материка. Но других это не остановило.

Меня – сына уважаемого человека, сильного и тренированного воина – ждали блестящая карьера и благополучная, хотя и предсказуемая, судьба. Со временем я мог бы выслужиться до звания старшего охраны.

Но бог света озарил для меня другой путь, менее благополучный.

Однажды я совершил ошибку. Меня судили и приговорили к смерти. Потом заменили казнь на пожизненное изгнание.

С того дня прошло двадцать лет.



Теперь я опустился ниже края основания города, прижался там меж бальсовых стропил, приложил ухо и сосредоточился.

Охранники, встретившие Марью, находились прямо надо мной; через слои дерева я различал их голоса.

Девку привели в казарму и теперь допрашивали.





3.


– Кто тебя сюда привёз?

– Один из ваших.

– Он назвал своё имя?

– Да. Иван.

Охранники засмеялись.

– У нас таких нет!

– Ничего не знаю, – ответила Марья. – Врать не обучена. Он назвался Иваном. Выглядит в точности как вы. Летает.

– Это он дал тебе трубу?

– Да.

– Он сказал, чей это предмет?

– Я и так знаю, – ответила Марья. – Финиста. Сына вашего князя. Вы же сами видели, там сбоку знак нарисован…

– Дура, – презрительно сказал второй охранник. – Ты сырого объелась? Это называется – гравировка.

– Мне всё равно, как называется, – нервно возразила Марья. – Я дикая, бескрылая. Я ваших обычаев не знаю.

– Что ты дикая, – пробормотал Куланг, – это я за двадцать шагов чую. Где ты встретила этого летающего Ивана?

– Люди познакомили.

– То есть, этот Иван – он общается с дикарями?

– Не со всеми, – сказала Марья. Её голос звучал очень ровно и спокойно. – Только с одной старой ведьмой. Через эту ведьму я с ним и сошлась.

– А ты – тоже ведьма?

– Мне пятнадцать лет, – сказала Марья. – Какая из меня ведьма?

– А что, в пятнадцать лет нельзя быть ведьмой?

– Конечно, нет. Чтоб стать ведьмой, надо прожить лет сто.

– Дикари столько не живут.

– Некоторые живут.

– А этот вот Иван, летающий мужчина, – ему сколько лет?