Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

11 И не из их ли уж сторон? Шесть односложных слов подряд, неожиданно дающих возможность почувствовать (самою редкостью подобного ритма в русском стихе) определенное смущение, что-то отдаленно напоминающее заикание, которое читатель Пушкина, но не его герой распознает в речи Татьяны.
В строках 10, 11, 13 и 14 одинаковая рифма («он», «сторон», «вон», «он») — пример несвойственной роману монотонности.
  
XX
 
 
 
   Уже ль та самая Татьяна,
 
   Которой онъ наединѣ,
 
   Въ началѣ нашего романа,
 
  4 Въ глухой, далекой сторонѣ,
 
   Въ благомъ пылу нравоученья,
 
   Читалъ когда-то наставленья, —
 
   Та, отъ которой онъ хранитъ
 
  8 Письмо, гдѣ сердце говоритъ,
 
   Гдѣ все наружѣ, все на волѣ,
 
   Та дѣвочка... иль это сонъ?...
 
   Та дѣвочка, которой онъ
 
 12 Пренебрегалъ въ смиренной долѣ,
 
   Уже ли съ нимъ сей часъ была
 
   Такъ равнодушна, такъ смѣла?
 
 
7–8 он хранит / Письмо. Пушкин также сберег это письмо («свято», как сказано в главе Третьей, XXXI, 2). Следует думать, что, встретившись со своим приятелем зимой 1823 г. в Одессе, Онегин не только показал Пушкину письмо Татьяны, а дал переписать. Эта копия лежит перед глазами Пушкина, когда он переводит в 1824 г. его французские строки русскими стихами.
  
XXI
 
 
 
   Онъ оставляетъ раутъ тѣсный,
 
   Домой задумчивъ ѣдетъ онъ;
 
   Мечтойто грустной, то прелестной
 
  4 Его встревоженъ первый сонъ.
 
   Проснулся онъ: ему приносятъ
 
   Письмо: Князь N покорно проситъ
 
   Его на вечеръ. — «Боже! къ ней!...
 
  8 О буду, буду!» — и скорѣй
 
   Мараетъ онъ отвѣтъ учтивый.
 
   Что съ нимъ? въ какомъ онъ странномъ снѣ!
 
   Что шевельнулось въ глубинѣ
 
 12 Души холодной и лѣнивой?
 
   Досада? суетность? иль вновь
 
   Забота юности — любовь?
 
 
  
XXII
 
 
 
   Онѣгинъ вновь часы считаетъ,
 
   Вновь не дождется дню конца.
 
   Но десять бьетъ; онъ выѣзжаетъ,
 
  4 Онъ полетѣлъ, онъ у крыльца,
 
   Онъ съ трепетомъ къ Княгинѣ входитъ;
 
   Татьяну онъ одну находитъ
 
   И вмѣстѣ нѣсколько минутъ
 
  8 Они сидятъ. Слова нейдутъ
 
   Изъ устъ Онѣгина. Угрюмой,
 
   Неловкій, онъ едва, едва
 
   Ей отвѣчаетъ. Голова
 
 12 Его полна упрямой думой.
 
   Упрямо смотритъ онъ: она
 
   Сидитъ покойна и вольна.
 
 
7–17
 
 
 
…несколько минут
 
Они сидят. Слова нейдут
 
Из уст Онегина. Угрюмой,
 
Неловкий, он едва, едва
 
Ей отвечает. Голова
 
Его полна упрямой думой.
 
Упрямо смотрит он: она
 
Сидит покойна и вольна.
 
 
Здесь моей целью было передать намеренно спотыкающийся ритм с переносами (он отзовется дальше прерывистой речью Татьяны в XLIII и XLVII); вот отчего для воссоздания и чувства, и метрики мне понадобился неровный стих. Наплывы этих строк в переводе сохранены, однако по-русски звучание более мелодично благодаря совершенной ритмической насыщенности ступенчатых сегментов этих четырехстопников. Конец строки 10 — «едва, едва» — идиоматичный повтор. В следующем сегменте (11–12) перенос «Голова / Его», когда местоимение оказывается после существительного, невозможно воспроизвести в силу правил английского синтаксиса.
  
XXIII
 
 
 
   Приходитъ мужъ. Онъ прерываетъ
 
   Сей непріятный tête à tête;
 
   Съ Онѣгинымъ онъ вспоминаетъ
 
  4 Проказы, шутки прежнихъ лѣтъ.
 
   Они смѣются. Входятъ гости.
 
   Вотъ крупной солью свѣтской злости
 
   Сталъ оживляться разговоръ;
 
  8 Передъ хозяйкой легкій вздоръ
 
   Сверкалъ безъ глупаго жеманства,
 
   И прерывалъ его межъ тѣмъ
 
   Разумный толкъ безъ пошлыхъ темъ,
 
 12 Безъ вѣчныхъ истинъ, безъ педанства,
 
   И не пугалъ ни чьихъ ушей
 
   Свободной живостью своей.
 
 
3–4 Первоначально (варианты и вычеркивания в беловой рукописи) у Пушкина муж Татьяны и Онегин вспоминали «затеи, мненья… друзей, красавиц прежних лет», чем подтверждается факт, что князь N. был старше своего родственника Онегина лет на пять-шесть, не больше, т. е. ему было около тридцати пяти лет.
В напечатанном тексте прославленной, но по существу трескучей политико-патриотической речи, которую 8 июня 1880 г. при стечении истерически восторженной публики произнес на открытом заседании Общества любителей российской словесности Федор Достоевский, тогдашний сверх всякой меры захваленный автор сентиментальных и готических романов, рассуждая о Татьяне как «положительном типе русской женщины», пребывает в странном заблуждении, будто ее муж — «честный старик». Помимо этого, Достоевский убежден, что Онегин «скитается… по землям иностранным» (т. е. повторяет ошибку Проспера Мериме, писавшего в «Исторических и литературных портретах» [Париж, 1874], гл. 14: «Онегин принужден на многие годы покинуть Россию») и что он потерялся «в новой блестящей недосягаемой обстановке», — иными словами, становится ясно, что Достоевский, собственно, не прочел «ЕО».
Публицист Достоевский был одним из пламенных вещателей тяжеловесных банальностей (слышимых до наших дней), грохот которых увенчивается смехотворным результатом низведения Шекспира и Пушкина до бесцветного уровня глиняных идолов академической традиции — от Сервантеса до Джордж Элиот (уж не говоря о рассыпающихся на глазах Маннах и Фолкнерах нашего времени).