Международное тайное правительство
Вообще же контингент служащих Ленского товарищества распадается на две группы. Белозеров в течение своей 20-летней службы на приисках сгруппировал вокруг себя отборных и преданных ему молодцов, которые в сущности и составляют ту его “опричнину”, которая своими глумлениями над рабочими усугубляли недовольство. Остальная масса служащих — забитые и запуганные люди, которые были бы рады говорить правду, но вполне основательно опасаются, что пострадают за неё. (“Русское Слово”).
24. Прибытие главы ленцев. Бодайбо, 7, VI. Сегодня прибыл в Бодайбо барон Гинцбург и главноуправляющий Солодилов. (“Русское Слово”).
25. Несбывшиеся надеждя ленцев. Бодайбо, 7, VI. Решение рабочих выйти на работу неприятно поразило заправил Ленского товарищества, за последнее время желавших совершенно другого исхода.
Согласием рабочих товарищество лишено возможности придать забастовке политический характер, уволить неугодных служащих, длинные списки которых уже, по слухам, были заготовлены, затем избавиться от строптивых рабочих и искусственно вздуть доходы дела. Последнее возможно устроить крайне просто: оставить разработку на приисках, богатых золотом и приостановить её на менее доходных.
Что это проектировалось, существуют несомненные доказательства: главноуправляющий приисками Белозеров в заседании на поставленный генерал-губернатором вопрос о желательности возобновления работ, имел неосторожность ответить, что “возобновление работ этими рабочими для него нежелательно” и вообще “работы желательно на время сократить”.
Тогда же Белозерову было поставлено на вид, что поведение товарищества, не считающегося с интересами рабочих, идет в разрез с мирными намерениями правительства. (“Русское Слово”).
26 Расходы на флот. С каждым годом ассигнования на флот необыкновенно растут. Вот таблица сумм, расходуемых разными государствами, в миллионах рублей:
В будущем году ассигнования на флот везде увеличиваются, кроме Англии и Германии, где они и без того очень высоки. Россия же впервые занимает одно из главных мест после Франции.
27. Акулы. Дурно ли это, хорошо ли, — у нас будет флот! Спорить по существу меры поздно. Надо считаться с ее последствиями. А последствия здесь как и у всякого исторического факта, делятся на ближайшие и отдаленные. К числу первых относятся оживление нашей промышленности и сдвиги во внутренней политике, могущие отразиться на предстоящих выборах. Вторые охватывают сферу внешней политики. Принятие судостроительной программы сыграло для биржи роль, какую для урожая играет весенний дождь. Ценности поднялись, как всходы, вздулись, как реки. Золотой дождь буквально оросил отощавшие карманы онколистов скатился в золотые озера и моря в кассах банков и крупных спекулянтов. Нашлись, как всегда люди с «нюхом», запасшиеся по дешевым ценам ходким теперь товаром. Называют банкиров, скупивших десятки тысяч акций одного из заводов, наиболее заинтересованных в выполнении морских заказов; акции этого завода в два дня после решения бюджетной комиссии вздулись на 25% и продолжают расти. К здоровым причинам такого роста, как всегда, присоединяется бешеный ажиотаж. Где он остановится? Повторится ли история Лены с Захарием Ждановым и обстриженным Панурговым стадом? Если это случится, то кажется, не в ближайшем будущем. На помощь судостроению идет урожай. Он, говорят, будет выше среднего. На Каме, на Кавказе и в Сибире говорят о небывалых хлебах. Если Бог поможет снять хотя бы половину того, что сулят всходы, мы в третий раз получим милость Божию. А так как с урожаем связано дыхание вех наших экономических пор, то и без судостроительства физиономия нашего денежно-промышленного рынка была бы, конечно, веселой. Теперь же она почти восторженна. Еще 2—3 недели, еще несколько авторитетных подтверждений грядущего урожая, и наши биржевые зайцы, онколисты и банкиры закружатся в вакхической пляске. Уместно ли при таких обстоятельствах каркать? пусть их! В материальном обиходе страны творится процесс отложения, прилив юных страстей. Проповедовать в такие эпохи смирение и аскетизм значит вопить в пустыне. Такого же взгляда, кажется, держится и г. Коковцев, решившийся на этот раз не “предостерегать” публику. (Прошлогоднее его предостережение, как известно, поспело лишь тогда, когда Ждановы уже набили карманы, а вздутые бумаги оказались у публики. Оно поэтому не спасло, а разорило публику).
Я вообще не понимаю смысла таких “предостережений”. Дебютировал ими в 1895 г. С. Ю. Витте, да еще в эпоху им же созданного грюндерства. Помнится и тогда эти “предостережения” достигали результатов, обратных желаемым, — биржа отвечала на них только новым повышением. Самое поверхностное знакомство с психологией играющей публики и с махинациями закулисных банковских сфер должно бы отучить власть от таких приёмов. Биржа — всесветный игорный дом. Проповедовать в таком доме безнравственность игры, по меньшей мере, смешно. Предостерегать же от ставки на такой-то цвет, такой-то номер или карту, мотивируя это предостережение тем, что этот номер, цвет и карта уже много раз выиграли, — значит подорвать к ним интерес. Когда министр финансов возвещает, что известная серия бумаг чрезмерно взвинчена, у каждого игрока является желание подвинтить ее ещё выше, примазаться к чужому счастью. Бумаге, которая поднята на 100 руб., ничего не стоит встать на цыпочки и подняться ещё на 10 руб. А ведь только их, этих нескольких рублей разницы, и ищет игрок. Прошлогоднее “предостережение” от Лены взвинтило на время цену её на сотни рублей. Последовавшее же затем падение обязано было не “предостережению”, а банковским манёврам. Никакое министерское распоряжение не застаёт банкиров врасплох. Эти акулы плавают в глубоких местах, у самого центра власти. Покойный Ротшильд явился в Россию с одной парой панталон, а через несколько лет стал лейб-банкиром. Ему было известно то, чего не знали высшие сановники министерства. Основав десятки обществ и выпустив на биржу на миллиарды акций и облигаций, он играл на биржевых ценностях, как Гофман на клавишах. Такое “знание” биржи влекло к нему лиц, желавших нажить, а нажить у нас пламеннее всего желают те, кто прожился: наша знать, высшая бюрократия. Я видел выходящими из кабинета Ротшильда таких сановников, которые не признают ничьих кабинетов, кроме своего. И я слышал от покойного лецб-банкира такие “секреты”, о которых потом боялся думать и наедине…
“Лейб-банкиры” не перевелись. Как прежде, как всегда, они “всё знают и всё могут”. Между тем, что было в эпоху С. Ю. Витте и тем, что происходит сейчас разница в факте, что теперь банкиры объединились в тресты, и что сеть, закинутая ими для публики, так велика и прочна, что её не порвать даже крупной рыбе. Теперь ценности синдицируются. Означает это, что бумага, назначенная к взмылению, скупается данным трестом в огромных партиях за средства казны (на ссуды государственного банка), переводится и перепродаётся частью за границей (тамошними трестами), а затем дружными усилиями наших и иноземных банков вздувается. В самое последнее время так вздуты никопольские, путиловские, киево-воронежские (эти — особенно), бакинские, лианозовские и многие другие. Банки нажили на этом десятки миллионов, “лейб-банкиры” — миллионы, ну а публика… умная публика — тоже нажила!… Очень наивно думать, что акулы нашей биржи, “все могущие, все знающие” и играющие притом на казённые деньги, не осведомлены о “предостережениях”. (“Русское Слово”).
28. С. Ю. Витте и народное образование в России. Институтом маргариновых профессоров, так широко развившимся у нас, Россия и значительной, если не в исключительной степени обязана принципам графа Витте и его школьной политике.
Высокомерные колкости экс-премьера по адресу Г. Думы, его вылазки против национализма, его насмешки над новыми законодательными учреждениями, которые не только проявляют дух национализма, столь неугодный сиятельному оратору, но и желают научить новым принципам лиц, убелённых сединами, звучат жалко. Старого сановника, душившего русское просвещение, а еврейские коммерческие училища снабжавшего жирными казенными субсидиями, ничему, разумеется, научить нельзя, любви же к несчастному, многострадальному русскому народу, в особенности.
