Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы

Какие Припяти и Евфраты
Протекают в жилах кровями?
Не закат ли пустыни в мочках,
Леопарды у водопоя?..
В осиновых терпких почках
Есть бцет халдейского зноя,
Есть в плотничьих звонких артелях
Отгулы арабской стоянки...
Зареет в лапландских метелях
Коралловый пляс негритянки.
Кораллы на ладожской юфти —
К словесному, знать, половодью...
В церквушке узорчатый муфтий
Рыдает над ветхой Триодью.
То встреча в родимых бороздах
Зерна с земляными сосцами.
У парня в глазницах, как в звездах,
Ночное зеленое пламя,
Как будто в бамбуковых дебрях
За маткой крадутся тигрята,
И жёлчью прозябли на вербах
Имбирь и чилийская мята.
419
Древний новгородский ветер,
Пахнущий колокольной медью и дымом бурлацких
костров,
Таится в урочищах песен,
В дуплах межстрочных,
В дремучих потемках стихов.
Думы — олбнецкие сосны
С киноварной мякотью коры,
С тульей от шапки Ивана-царевича на макушке,
С шумом гусиного перелета,
10 С плеском окуньим в излуке ветвей —
Живут в моих книгах до вечной поры.
Бобры за постройкой плотины,
Куницы на слежке тетерьей
И синие прошвы от лыж
К мироварнице — келье пустынной,
Где Ярые Очи — зырянский Исус
С радельной рубахой на грядке —
Вот мое сердце и знанье, и путь!
В стране холмогорской, в нерпячьем снегу,
20 Под старым тресковым карбасом
Нашел я поющий берестяный след
От лаптя, что сплел Ломоносов:
Горящую пятку змея стерегла,
Последье ж орлы-рыбогоны,
И пять кашалотов в поморье перстов
Познанья Скалу сторожили.
Я пламенем мозга змею прикормил,
Орлов — песнокрылою мыслью,
Пяти кашалотам дал зренье и слух,
30 Чутье с осязаньем и вкусом, —
Разверзлась пучина, к Познанья Скале
Лазоревый мост обнажая!
Кто раз заглянул в ягеля моих глаз,
В полесье ресниц и межбровья,
Тот видел чертог, где берестяный Спас
Лобзает шафранного Браму,
Где бабья слезинка, созвездием став,
В Медину ведет караваны,
И солнце Таити — суропный калач
40 Почило на пудожском блюде!
Запечную сказку, тресковую рябь,
  
Луну в толоконном лукошке,
У парня в серьге талисманный Памир,
В лучине — кометное пламя,
Тюрбан Магомета в стар^шьем чепце,
Карнак — в черемисской божнице,—
Всё ведает сердце, и глаз-изумруд
В зеленые неводы ловит!
Улов непомерный на строчек шесты
50 Развесила пестунья-память:
Зубатку с кораллом, с дельфином треску,
Архангельский говор с халдейским...
Глядь, вышла поэма — ферганский базар
Под сенью карельских погостов!
Пиджачный читатель скупает товар,
Амбары рассудка бездонны,
И звездною тайну страницей зовет,
Стихами — жрецов гороскопы.
Ему невдомек, что мой глаз-изумруд —
60 Зеленое пастбище жизни!
<1921>
420
На помин олбнецким бабам
Воскуряю кедровый стих...
Я под огненным баобабом
Мозг ковриги и звезд постиг.
Есть Звезда Квашни и Сусека,
Материнской пазушной мглы...
У пиджачного человека
Не гнездятся в сердце орлы.
За резцами не вязнут перья
Пеклеванных драчливый стай...
Не магнит, а стряпка-Лукерья
Указует дорогу в рай.
Там сосцы тишины и крынки
С песенным молоком...
Не поэты ли сиротинки,
Позабывшие Отчий дом?
Не по ним ли хнычет мутовка,
Захлебываясь в дрожжах?..
Как словесная бронза ковка
Шепелявой прозе на страх!
Раздышалась мякишем книга,
Буква «ша» — закваска в пере,
И Казбеком блещет коврига
Каравану пестрых тире.
<1921>
421
«Тридцать три года, тридцать три», —
Это дудка няни-зари,
Моей старой подруги...
Первый седой волос
И морщинок легкие дуги —
Знак, что и в мою волость
Приплетутся гости-недуги:
Лихорадка — поджарая баба,
Костолом — сутулый бродяга...
Ю В тени стиха-баобаба
Залегла удавом бумага.
Под чернильным солнцем услада