Барраяр

– Вы думаете? – с сомнением спросил Грегор.

– Я вам это лично гарантирую. – И граф отвесил императору особенно глубокий поклон.

Форхалас усмехнулся и, прищурившись, посмотрел на Майлза:

– Твое счастье – ты чертовски умный парень!

– Так точно, сэр, – подтвердил Майлз.

Им овладело чувство небывалой легкости: три тысячи солдат и бог знает сколько тонн оборудования в одночасье свалились с его плеч. Он все-таки сделал это! Последний камешек мозаики встал на свое законное место.

– …дурачка передо мной разыгрывает, – пробормотал Форхалас. Он повысил голос и обратился к старшему Форкосигану: – Вы не ответили на первую часть моего вопроса, Эйрел.

В глазах графа Форкосигана мелькнул хитрый огонек:

– Да, нельзя позволять ему разгуливать где заблагорассудится. Мне самому страшно подумать, что он может натворить. Нужно ограничить порывы моего сына рамками заведения, где он будет занят с утра до ночи, и притом под надзором внимательных глаз. – Он выдержал эффектную паузу. – Я предлагаю в качестве такого заведения Императорскую военную академию.

Майлз замер с открытым ртом. Все его мысли в последние дни были сосредоточены лишь на том, чтобы выскользнуть из-под опускающейся на него гранитной плиты закона Форлопулоса. Он не был уверен, что останется в живых, и уж тем более не мечтал о награде. Да еще о такой награде…

Отец повернулся к нему и сказал чуть тише:

– Разумеется, если вы не посчитаете это ниже своего достоинства, адмирал Нейсмит. Кстати, я до сих пор не поздравил вас с повышением по службе.

Майлз густо покраснел:

– Это же было сплошное надувательство, сэр, вы сами прекрасно знаете.

– Сплошное?

– В основном.

– О, ты научился хитрить – даже со мной… Тебе уже знакомо пьянящее чувство власти над людьми; сумеешь ли ты заставить себя подчиняться? Быть разжалованным – горькая пилюля, проглотить ее не так просто. – Он многозначительно усмехнулся.

– Вы ведь тоже были разжалованы после Комарры, сэр.

– До капитана.

– У меня теперь биочип в желудке, так что я переварю любую пилюлю. Ничего, сумею…

Граф Форхалас скептически повел бровями.

– Вы думаете, из него выйдет хороший мичман, а, адмирал Форкосиган?

– Думаю, мичман из него выйдет ужасный, – честно признал граф. – Но если измученные командиры не придушат его за чрезмерную… э-э… инициативу, то в один прекрасный день он станет отличным офицером Генштаба.

Форхалас с неохотой кивнул. Майлз и отец обменялись торжествующими взглядами.





* * *


По окончании двухдневного заседания Совет единогласно вынес оправдательный приговор. Сам Грегор занял свое место по праву графа Форбарры и, будучи вызван четвертым по алфавиту, громко произнес «Невиновен!» – вместо обычного для императора ответа «Воздерживаюсь». Даже старые политические противники Форкосигана последовали за императором, хотя сделали это с таким видом, словно идут против собственного желания.

Граф Форхалас оказался единственным воздержавшимся. Еще бы, Форхалас никогда не был в партии Фордрозы и ему не нужно было смывать с себя пятно обвинения.

– Вот упрямый старый хрен. – Граф Форкосиган привычно отсалютовал через весь зал своему самому закадычному врагу. – С его убеждениями я вряд ли соглашусь, но его убежденности можно позавидовать.

Майлз молча наслаждался своим триумфом. По крайней мере Элен теперь ничто бы не угрожало.

Но была бы она счастлива? Охотничьему соколу не подходит клетка – и не важно, сколько людей любуются его красотой и как вызолочены ее прутья. Сокол куда прекраснее, когда парит в высоте. Прекрасен так, что разрывается сердце.

Он вздохнул и двинулся вперед – бороться с собственной судьбой.





* * *


Заросли дикого винограда, взбирающиеся по берегам озера неподалеку от Форкосиган-Сюрло, уже подернулись светлой зеленью. Теплый ветерок поднимал легкую рябь, и она рассыпалась по воде сверкающими блестками… Майлз где-то читал, что у некоторых народов существует обычай класть серебряные монеты на глаза усопших. Он представил, как солнечные блики монетками опускаются на дно озера, серебряный слой растет, растет и вот на поверхности возникает серебряный остров…


Весна только началась, и почва в глубине не успела как следует оттаять. Майлз выбросил из ямы еще одну лопату промерзшей земли.

– Смотри, у тебя все руки в крови, – сказала ему мать. – Ты мог бы сделать то же самое за пять секунд с помощью плазмотрона.

– Кровь смывает грехи, – ответил он. – Так говорил сержант.

– Да…

Мать больше не проронила ни слова. Подошла к дереву, села, опершись спиной о толстый ствол, и залюбовалась озером. Бетанское воспитание, подумал Майлз. Часами может не отрываясь смотреть на открытые, вольные пространства…

Ну вот и готово. Отец подал ему руку, помогая выбраться из ямы. Майлз нажал кнопку на гравитационной панели, и гроб медленно опустился к месту вечного успокоения Ботари. Сержанту всегда приходилось терпеливо дожидаться, пока Майлз закончит свою работу, и сегодня он ждал снова – в последний раз.

Засыпать могилу оказалось несравненно более легким и быстрым делом, чем вырыть. Надгробие, заказанное отцом, было еще не готово. Да это и неудивительно – ручная работа, как и все надгробия фамильного кладбища Форкосиганов. Здесь же, неподалеку, лежит прах его деда – рядом с бабушкиным. Бабушку по отцовской линии Майлз никогда не видел – она погибла во время гражданской войны. Он на мгновение прикрыл глаза, почувствовав себя неуютно при виде двух пустых мест рядом с дедовой могилой – вдоль по склону, под прямым углом к могиле сержанта. Это бремя ему еще предстоит вынести.

Он поставил неглубокий бронзовый сосуд на треножник в ногах могилы; внутри лежали сухие веточки горного можжевельника и прядь его волос. Потом достал из кармана тот самый цветной платок, бережно развернул его и положил в сосуд упругий черный локон. Мать добавила пучок жестких седых волос с головы графа Форкосигана и медно-рыжую прядь – от себя. Родители отошли в сторону и, взявшись за руки, безмолвно глядели на свежий земляной холмик.

Майлз, подумав, положил платок в жертвенную чашу.

– Боюсь, из меня получилась никудышняя сваха – не такая, как ты мечтал, – виновато прошептал он. – Но Бога ради не думай, что я хотел посмеяться над тобой. Баз ведь действительно любит ее, и он позаботится о ней… Легко давать слово, но гораздо труднее его сдержать. И все же… – он бросил в сосуд несколько кусочков ароматической коры, – тебе будет тепло здесь лежать. Ты будешь слышать плеск волн, будешь видеть, как волнуется наше озеро… Снова придет зима, а за ней опять наступит весна… Никаких войск, никаких парадов – тишина и покой. Здесь даже в безлунную ночь не бывает темно. В таком месте Бог обязан тебя заметить. И на тебя, старый верный пес, хватит его милости.

Он зажег жертвенник.

– Прошу тебя – когда эта чаша переполнится, дай и мне испить из нее глоток.





Эпилог




Учения по аварийной стыковке начались глубокой ночью. «Все правильно, я и сам назначил бы на это время», – подумал Майлз. Вместе с другими курсантами он бежал по коридорам орбитальной оружейной платформы. Завтра утром для их группы заканчивались четырехнедельные тренировки в условиях невесомости, а инструкторы не устраивали им никаких гадостей по меньшей мере четыре дня подряд. Сладкие мечты об увольнительной на планету, составлявшие вчера вечером основную тему разговоров в офицерском кубрике, были не для него. Он сидел тихо, размышляя обо всех удивительных возможностях, которые им приберегли напоследок.

Майлз примчался к своему рабочему месту одновременно с инструктором и еще одним курсантом. Лицо инструктора напоминало бесстрастную маску. Зато курсант Костолиц с оскорбительным любопытством оглядел его с головы до ног.

– Все еще таскаешь с собой эту допотопную свинорезку? – Он кивнул на кинжал, висевший у Майлза на поясе.

– У меня есть разрешение, – спокойно ответил Майлз.

– Может, и спишь с ним?

Майлз вежливо улыбнулся:

– И сплю.

С этим парнем у него по-прежнему были сложности. Майлз изучил историю Барраяра и знал, что классовая неприязнь процветала среди офицеров имперской армии: иногда в явной форме, как в случае с Костолицем, иногда – завуалированно. Следовало не просто решить эту проблему, но научиться решать ее творчески, если он хочет, чтобы будущие подчиненные служили ему как должно.

Временами ему начинало казаться, что он видит душу Костолица насквозь, как на экране диагностического аппарата – со всеми ее комплексами, недугами и язвами затаенных обид. «Терпение, – убеждал себя Майлз, – только терпение. Клиническая картина ясна, и как только подвернется возможность, мы займемся терапией. А пока будем наблюдать и набираться опыта».

С тех пор как они в последний раз работали в паре, Костолиц успел обзавестись узкой зеленой повязкой на рукаве. Инструктор, придумавший эти знаки различия, – большой остряк, подумал Майлз. Нарукавные повязки были чем-то вроде плюсов в карточке успеваемости, только наоборот: зеленая – условное ранение, желтая – условная смерть. Какой из двух наградить, решал инструктор, планировавший данную учебную катастрофу. Очень немногие ухитрились пройти тренировочный цикл, не получив целой коллекции цветных ленточек. Накануне Майлз встретил Айвена Форпатрила, щеголявшего двумя зелеными и одной желтой. Это был далеко не предел – некий бедолага, отдыхавший вчера в офицерском кубрике, умудрился, судя по повязкам, уже пять раз побывать на том свете.

Неудивительно, что рукав Майлза, лишенный подобных украшений, стал в последнее время объектом пристального внимания начальства. А среди однокурсников он заслужил двойственную репутацию: одни стремились заполучить Майлза в свои группы, считая, что его присутствие имеет свойство отваживать роковые повязки, другие, более наблюдательные, шарахались от него как от чумы, убедившись, что получается как раз наоборот. Майлз понимал, что инструктор приготовил ему какой-то особенный «подарок», и все его мышцы пели в предвкушении горячей работенки.

Костолиц, зевнув и отпустив последнюю шпильку по поводу барского украшения на поясе Майлза, занял место перед приборной панелью и начал проверку бортового инвентаря по контрольному списку по правому борту. Майлз опустился в соседнее кресло и тоже погрузился в работу – ему достался левый борт. Инструктор плавал между ними, заглядывая то одному, то другому через плечо. «У моих дендарийских похождений есть хотя бы один положительный итог, – думал Майлз, готовясь к расстыковке. – После операции на желудке космическая болезнь не возвращается. Правду говорят – нет худа без добра».

Костолиц заторопился – инструктор включил хронометраж. Кадет подскочил к ящику с аварийными кислородными масками, быстро пересчитал их, не открывая прозрачной крышки, и ринулся дальше. Майлз хотел ему кое-что подсказать, но прикусил язык. Ничего не выйдет, он только разозлится и обидится еще больше. Терпение, только терпение. Так. Что проверить в первую очередь? Аптечку. Она висит на своем месте, аккуратно зажатая в настенных креплениях. Чутье подсказывало ему, что нужно заглянуть внутрь – удостовериться, не покопался ли кто-нибудь в ней накануне. Майлз откинул крышку… Пластыри, полимерные бинты, таблетки, жгут, трубка капельницы, кислородный баллон – вроде бы никаких сюрпризов.

Он провел рукой по дну аптечки – и похолодел. Неужели миниатюрный пластиковый взрыватель? Фу, черт возьми! Это же обыкновенная присохшая жевательная резинка!

Костолиц закончил свою часть проверки и поджидал Майлза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Загнав пластину с заполненным списком в ячейку компьютера, рослый кадет скользнул в пилотское кресло.

Внезапно Майлз заметил, что нагрудный карман инструкторского комбинезона как-то странно оттопырен. Он похлопал по своим карманам и изобразил на лице виновато-растерянную улыбку:

– Ой, сэр, я, кажется, задевал куда-то мой световой карандаш. Разрешите воспользоваться вашим?

Инструктор с неохотой выдал просимое. А Майлзу хватило одного взгляда, чтобы засечь, что вместе с карандашом из его нагрудного кармана выглянули застежки трех туго сложенных кислородных масок-респираторов. Странно. Обитатели космических станций частенько носят с собой аварийные респираторы, но чтобы три сразу! Ведь на борту целых двенадцать кислородных масок – Костолиц только что проверил. Хотя нет – Костолиц их только пересчитал!

– Карандаши казенные! – холодно заметил инструктор. – Если будете терять их каждый день, центральная бухгалтерия вытрясет из нас душу.

– Так точно, сэр. Благодарю вас, сэр. – Майлз подписал контрольную пластинку и, сделав движение, чтобы спрятать добычу в карман, внезапно извлек оттуда свой карандаш.

– Ой, а вот и мой! Прошу прощения, сэр.